В советские времена приходы платили всего лишь два налога — пенсионный и в Фонд мира, но государству при таком порядке отходила большая часть доходов. Остатками распоряжался церковный староста, как правило, назначенный советской властью, но ни о каких епархиальных взносах никто никогда не слыхивал. Легко представить возмущение не молоденьких уже батюшек, призванных делиться содержимым кружки с епархией; еще чего! Бунт мог закончиться очень серьезными последствиями, если бы не Сергий. Он сыграл в развитии этого сюжета ключевую роль. На очередном собрании, окруженный разъяренными соседскими священниками, владыка Сергий бросился перед ними на колени и со слезами на глазах умолял их примириться со своим архиереем. Клирики, расчудесно знакомые с крутым нравом Николаевского епископа, были настолько потрясены его униженным ходатайством, что примирились с владыкой Тихоном чуть ли не тем же самым днем.
Теперь Тихон прибыл в Николаевск с ответной целью, но пока не видно, чтобы он собирался рыдать, желчно думала Вера.
Собрание никак не начиналось, и прежде чем были произнесены первые слова, в соседнее с Верой кресло уселся незнакомый молодой священник: Вера опасалась рассматривать его пристально, а потому затеребила крест и отвела голову в сторону, словно любуясь хитро заверченной спиралью шторы. Выключили бы свет, как в кино!
Митрополит Иларион приветствовал собравшихся клириков и начал обстоятельно делиться с ними впечатлениями от Николаевска и последних московских событий. Вытерпев минут пятнадцать, Вера заерзала в кресле — маскарад не был рассчитан на долгое время, да и чувствовала она себя в таком наряде очень неуютно. Кроме того, Веру интересовало исключительно дело епископа, но о нем никто даже и не заикался. Самого Сергия здесь, кстати, не было — а жаль…
Не одна Вера тяготилась интродукцией, игумен Гурий то и дело вспархивал с кресла и укоризненно вопрошал комиссию:
— Ваши высокопреосвященства! Скажите, разве мужеложник может быть епископом?
Архиепископ Антоний примирительно отвечал:
— Сядьте, отче. Придет время и для этого разговора.
Вере показалось, что игумен сильно перенервничал в последние дни и теперь не способен себя контролировать, выкрикивая с места вопросы. Бас у него был вполне шаляпинский.
— Ваши высокопреосвященства! По апостольским правилам…
— Отче, — хмурился митрополит, — пожалуйста, потерпите немного.
Вера заметила, что сидевшие впереди нее священники беззвучно смеялись, Артем тоже улыбался — он повернулся к жене в профиль, и она сжалась от страха.
Прошло минут, наверное, сорок — на часы Вера смотреть побаивалась. Московские гости, как нарочно, оттягивали зачин скандальной темы, и на игумена Гурия смотреть было больно — он так сверкал очами, что мог бы прожечь в облачении высоких гостей по хорошей дыре. И еще подпрыгивал, будто кресло под ним было раскаленным, как сковорода.
— Ваши высокопреосвященства! — вновь не выдерживал игумен. — Мы считаем, что богохульнику, содомиту и вору не место в нашей епархии! У нас есть свидетели!
— Отец Гурий, — слегка повысил голос архиепископ, — кто дал вам право распоряжаться собранием? Немедленно сядьте. Мы выслушаем всех в свое время.
Игумен школьником рухнул на место и нахохлился, как большая птица. Вера смотрела на него во все глаза — наконец начиналось нечто похожее на шоу.
— У вас борода отклеилась. — Близкий шепот прозвучал так, будто был произнесен в микрофон. Вера закусила губу вместе с бутафорскими волосами и потом уже только повернула голову влево: сосед смотрел на нее с исследовательским интересом и тоже кусал губы — чтобы не засмеяться. — Не бойтесь, это видно только мне, — прошептал он ей на ухо, и Вера рассвирепела:
— Если вы не замолчите, тогда все заметят!
Она бросила опасливый взгляд на Артема, но тот, к счастью, был поглощен московскими рассказами.
— Я никому не скажу. — Снова этот нахал. — Вы бороду поправьте, вот здесь, сверху отошла.
Вера сердито припечатала непокорную нашлепку.
— Какой красивый маникюр! — заметил сосед, но, к счастью для Веры, по залу пронесся холодный ветерок официоза. Лицо митрополита ужесточилось, под глазами легли складки — словно темным грифелем проведенные. Вера не подозревала, что человек может так сильно меняться в какие-то минуты. Теперь митрополит обращался не ко всем собравшимся, а персонально: