Вот как сейчас.
И он сдался…
Зеркальце стоит, прижавшись щекой к бугристой коре старой ели, сливаясь с ней в своем бесформенном маскхалате, по которому бродят наведенные им, Вороном, тени. На другой стороне рассекающей лес автострады засели Рыба и Зажигалка, дальше, по ходу движения, засаду страхует Трансильванец. При нем Белесый, который держит связь с командованием.
Ворон слышит приближающийся гул и очень осторожно, краешком сознания, выскальзывает в тонкий мир. Так и есть: на дороге четкий рисунок, характерный для усиленного конвоя, не ожидающего ничего необычного. Да и откуда — в глубоком тылу вермахта? Правда, вон то черное пятно в середине… Кто-то умело экранирует себя и груз, это и есть цель. При таком экране тот, кто его держит, сам не может вести активную разведку и прощупывать местность. Для этого — вот они! — два армейских мага. Ворон презрительно морщится. Неумехи, сельские знахари, на которых нацепили погоны.
В голове звучит голос Трансильванца: поехали!
Зеркальце сосредоточенно шепчет, серые глаза восторженно горят, на бледных щеках появляется румянец. Воздух перед ней тоненько поет, хрустит мартовским ледком, превращаясь в сверкающие острые осколки-лезвия, деревья вздрагивают, покрываясь текучим серебром, листья осыпаются, но не долетают до земли, а кружатся, подхваченные невидимым вихрем — уже не зеленые, а сверкающие все тем же смертоносным серебром. На лесной поляне с тихим звоном вращается тонкий конус, похожий на наконечник копья, нацеленного на автостраду.
Владислав как завороженный смотрит на девушку, и та улыбается ему в ответ. Она вытягивает руку и слегка шевелит в воздухе тонкими белыми пальцами. И он смотрит на них, на эти тонкие сухие пальцы с обкусанными ногтями, под которыми, как и у всех у них сейчас, залегла чернота, и не может отвести взгляд.
Ворон закрывает глаза, нащупывает сознания магов конвоя и бьет со всей силы, навсегда отправляя их в пучину ада. Он слышит, как в слаженном гуле колонны возникает заминка, и орет:
— Давай!
Звон перерастает в визг, сверкающее копье устремляется вперед. Каждый осколок, сотворенный из воздуха, каждый лист, превращенный в лезвие, находит свою цель, они влетают в смотровые щели бронемашин, перерезают глотки солдат, сидящих в двух грузовиках, впиваются в лицо водителя громоздкого, расписанного рунами фургона, двигающегося в центре колонны.
Сразу же после ментального удара Ворон разводит руки — теперь это уже крылья, черные крылья птицы смерти, — и ударяет ими друг о друга. Лес содрогается, по автостраде катится огненный вал. Как игрушечный, подпрыгивает первый бронетранспортер, сметенный с асфальта. Огонь охватывает грузовик, в кузове тонко кричит кто-то, выживший после атаки Зеркальца, затем стена пламени ударяет в кабину черного фургона и встает на дыбы, остановленная холодной силой враждебного заклятия.
Но уже переливается и течет воздух вокруг фургона — руны, покрывающие его борта, дымятся и меркнут, — и сквозь жирный дым идет к нему, подволакивая ноги в мягких сапогах, Трансильванец. Прикладывает к двери большую ладонь с шевелящимися белыми червями-пальцами и гортанно кричит. Судорожно подпрыгнув, фургон замирает.
На дорогу обрушивается летний день — с беззаботным щебетом птиц, жужжанием пчел, тихим шелестом листвы.
Бойня закончена.
Так и не вступившие в бой Рыба и Зажигалка появляются из леса, Рыба, повинуясь кивку Трансильванца, дергает дверь фургона.
Внутри труп в черной форме с серебряным витым погоном, костистое лицо бесстрастно, на месте глаз — кровавые дыры.
Трансильванец запрыгивает внутрь, роется в нагрудном кармане мертвеца и достает маленький ключ. Перевернув тело ногой, извлекает из-под него потертый кожаный портфель. Открывает его ключом, смотрит внутрь. Белое лицо расплывается в улыбке.
— Благодарю за службу! Мы великолепно поработали!
Зеркальце счастливо улыбается и продолжает обкусывать ноготь.
Они летели сквозь войну, словно их влекла колесница самой богини битв. Они и чувствовали себя орудиями богов — жестокими, не ведающими жалости, карающими тех, кто вторгся в пределы Родины. В начале Большой войны ими затыкали дыры. Их бросали туда, где не было надежды, не рассчитывая на то, что они вернутся, но они возвращались, оставляя после себя молчаливый кошмар выжженной земли, на которой годами ничего не будет расти. Проваливались в обморок короткого отчаянного отдыха, когда позволено все, но тебе никто не нужен. Может, кроме тех, кто и в бою был рядом, потому что другие не знают, не могут знать, каково было там, на задании.