— Если твоими словами, — начал Николай, — тогда примерно так. Представь — мальчик-лузер в агрессивной подростковой среде. Мальчишки его задирают, девочки игнорируют. У него прыщи, лишний вес, заметное косноязычие. Плюс вещи, донашиваемые за старшим братом и прочие атрибуты бедности. Периодически его посещают грёзы, которые Фройд назвал «фантазией двух семей». Мечты, что его родители на самом деле чужие люди, которым он был подкинут в младенчестве. А в действительности он принц, рождённый в богатой и влиятельной семье. И вдруг оказывается, что он и вправду принадлежит к богатому и знатному роду; у него красивое чистое лицо, спортивная фигура, бойкая речь. Сверстники уважают его, девушки бегают за ним, взрослые пророчат ему большое будущее. Что ещё может пожелать мальчик-теперь-уже-мажор? Стать вратарём известного футбольного клуба. Петь в рок-группе, собирающей толпы юных поклонниц. Поблистать на радио в качестве популярного ведущего. Выпустить ряд научных трудов — не естественно-научных, конечно, но и не совсем гуманитарных — по экономике и социологии. Что ещё? Может быть, стать президентом своей страны — не избавившись до конца от повадок и лексикона дворовой шпаны.
— Кажется, я знаю такого президента, — сказала чертовка.
Николай кивнул.
— Все знают. Вопрос в том, чего этот обиженный мальчик захочет, наигравшись в своё президентство. Власти над всей планетой? А представляете, что он может натворить со своим уровнем понимания мировых проблем?
— Я всё-таки не понимаю, — вмешалась Эмили, — если мальчик родился и вырос в бедной семье, как вдруг оказалось, что он родился в другой, влиятельной семье? Это же временной парадокс.
— Ты не поймёшь, — ответила чертовка. — Если дикарь знает лишь рациональные числа, бесполезно рассказывать ему про корень из минус единицы. На пальцах это не объяснишь, а в жизни он ни с чем подобным не сталкивался. Вы для нас такие же дикари — знакомы лишь с идеей рационального времени, но о мнимом времени и понятия не имеете.
— А ты всё же попробуй объяснить, — попросила Эмили.
Чертовка нахмурила мохнатый лоб, изображая работу мысли.
— Ладно, постараюсь упростить до двумерной модели. В рациональном времени настоящее, твоё здесь-и-сейчас, будет точкой на этой плоскости. Прошлое — сплошной линией, соединяющей точку рождения с твоим настоящим. Будущее — садом расходящихся пунктирных тропок. А в мнимом времени настоящее — это узел, из которого расходятся линии будущего и в который сходятся линии прошлого. Так понятнее?
— Нет, — ответила Эмили. — Это же абсурд.
Бестия удовлетворённо хмыкнула.
— Я ведь говорила, что вам этого не понять. Тут нужен вероятностный подход; вы и к материи едва начали его применять, а ко времени даже не приступали.
Все замолчали, возразить чертовке никто не мог. Внезапно Кузя звонко хлопнула себя ладонями по бедрам.
— Какая же я дура! Бестия была права, когда сказала, что сообщение оборвали на полуслове! «Палим» — это палимпсест! Агент хотел написать «палимпсест», просто не успел!
16
Все молча смотрели на Кузю, ожидая продолжения.
— Это же так просто! — сказала она. — Чертовка права, наше мышление действительно зашорено. Что первым приходит на ум, когда мы говорим о старинной книге? Инкунабула, печатное издание на пожелтевшей от времени бумаге. То есть текст, защищённый от перезаписи. Read-only. Но если Книга древней, чем мы думаем, то она, скорее всего, написана на пергаменте. А историю на пергаменте можно подтереть, исправить и в итоге получить совсем иной текст — палимпсест.
— Ангелы-архангелы! — выругалась чертовка. — Книга, которую можно править — это же…
— Интерактив, — подсказал Макар.
— Сам ты интерактив! — огрызнулась чертовка. — Это Книга судеб!
Николай побледнел.
— Она что, действительно существует? Это не миф?
— Так говорят, — пожала плечами чертовка.
— В Академии ходили слухи, что Книга судеб написана кровью на человеческой коже, — сказал Николай. — Если это правда, то кто-то прямо сейчас вскрывает вены юной девственнице, чтобы переписать свою судьбу.
— Поповские сказки! — отмахнулась чертовка. — Но Кузя права, единственная версия, которая всё объясняет — это палимпсест.
Макар недоверчиво покачал головой.
— Вы серьёзно?! Считаете, что в двадцать первом веке кому-то может прийти в голову идея скрести древний пергамент?
— У тебя есть другая версия? — спросила Кузя.
Несколько секунд Макар молчал, собираясь с мыслями.
— Я считаю, что Книга судеб не могла появиться ниоткуда, сама по себе, — сказал он наконец. — Если она действительно существует, у неё должен быть автор. Некое существо… Или даже не существо, а некая экзистенция. Автор ведёт свой проект, апдейтит, фиксит баги. И периодически переносит его на новый носитель. Когда-то это были наскальные рисунки, потом глиняные таблички, папирус. Носители, защищённые от перезаписи; «что написано пером — не вырубишь топором». Но, начиная с четвёртого века, пергамент уверенно вытеснил все прочие носители — и в какой-то момент фальсификация истории достигла критического уровня. Автору пришлось импортировать свой проект на бумагу, вновь защитив его от перезаписи. После этого долгое время никто не мог переписать свою судьбу, стерев все природные и социальные ограничения.