— Олге-джан, если верить слухам, ты гуляешь с моим сыном. Может быть, тебе кажется, что ему и не найти лучшей подруги, но… Ты уж прости, дорогая, но его судьба решена. Девушка, которая будет моей снохой, начала готовиться к свадьбе. Нурджан уже обручен, дорогая… — И впилась змеиным взглядом в глаза Ольги.
Ольга не знала, верить или не верить старухе, и больше всего боялась расплакаться. Ей было очень трудно, к горлу подкатил комок, но самолюбие взяло верх надо всем.
— Тетушка Мамыш, — сказала она небрежно, — вы, должно быть, ошибаетесь. Приняли меня за кого-то другого. Мы с Нурджаном только товарищи по работе. Если вы готовитесь к свадьбе, желаю вам всякого успеха. А теперь до свидания. Нурджан не пришел, а у меня много дел.
И она быстро ушла.
Оставшись одна, Мамыш беспомощно оглянулась. Ей показалось, что исчезло что-то, наполнявшее светом всю комнату. И в то же время она почувствовала, что сбросила с плеч тяжелый груз, избавилась от мучительной неловкости. Увидела пустой стул, на котором только что сидела Ольга, и он показался ей голым, а комната унылой до отчаяния. Что же случилось? Закружилась ли голова или сон дурной приснился? Уронила бадью в колодец? Выпустила из рук птицу? Ведь только что они сидели за столом? Только что разговаривали? Где же эта Ольга?
У Мамыш голова шла кругом, она все оглядывала комнату и повторяла:
— Олге, Олге!
Но в доме было пусто, никто не откликнулся.
Старуха выбежала на балкон.
— Олге, Олге! Аю-у! — кричала она.
А Ольга быстро шла, словно убегая от преследования, и скоро совсем исчезла из виду. Мамыш казалось, что эта девушка унесла с собой ее сердце. Не замечая, что на улицу выскочили соседки и переглядываются, она еще раз пронзительно крикнула:
— Олге! — и, безнадежно махнув рукой, вошла в комнату, опустилась на диван.
Перед затуманившимся взором мелькали то Ханык, то Нурджан, то Ольга. Ханык как будто нашептывал: «Молодец, мамочка, я ждал, что так и поступишь!» А Ольга грустно смотрела и молчала. Ах, какая девушка эта Олге! Сколько обидных слов сказала Мамыш, а она даже не показала виду, что рассердилась. Разве другая смогла бы сдержаться? Видно, душа ее глубока, как море. Мамыш замутила ей душу…
В комнату вбежал Нурджан.
— Мама, кто-нибудь был у нас?
Старуха поднялась с дивана, вытерла глаза платком:
— Дорогой, ты, кажется, что-то сказал мне?
Нурджан не узнавал мать. Обычно она встречала на пороге, на ходу засыпала вопросами, сама без умолку рассказывала обо всем, что случилось в доме и на дворе, а сейчас даже голос звучал иначе.
— Ты больна?
— Здорова, — слабым голосом ответила Мамыш.
— Может, спала?
— Нет, дорогой, нет!
— Глаза у тебя какие-то странные…
— Перебирала рис, вот глаза и устали.
— Никто к нам не приходил?
— К нам?
— Мама, что с тобой? Кто-нибудь обидел тебя?
— Какие глупые вопросы задаешь. Как же можно, чтобы никто не приходил? Соседи приходили…
— А еще кто?
— Еще… Еще приходила девушка.
— Какая девушка? — торопливо спросил Нурджан.
— Я в первый раз видела. Говорит, что зовут ее Олге.
— Где же она?
— Ушла, — Мамыш безнадежно махнула рукой.
— Куда ушла?
— Как могу знать, куда она ушла, если не знаю, откуда пришла?
— А когда она ушла?
— Только что.
Не надевая шапки, Нурджан пулей выскочил из дома, позабыв захлопнуть дверь.
Когда Мамыш увидела, что Нурджан при одном только имени Ольги заметался, как бабочка, залетевшая в комнату, она еще раз пожалела, что так обидела девушку. Мысленно она поносила Ханыка на чем свет стоит: «Чтоб тебе не родиться, негодяй! Если ты друг Нурджана, почему сперва не поговорил с ним, а прибежал ко мне? Да и сама я дура! Вся морда у него передергивается, как кожа на шелудивой собаке, а я доверилась! Разве не он встревожил меня? Помутил разум, вскружил голову!»
Расстроенная, измученная поздним раскаянием, Мамыш совсем забыла, что на кухне варится обед. А там, за прикрытой дверью, дым коромыслом.
В котле выкипела вода, плов начал подгорать. Пустой чайник накалился докрасна, отвалившийся носик упал на пол. Кухня наполнилась чадом. Серая кошка, сидевшая на подоконнике, жалобно мяукала, негодуя на беспорядок.
Вернулся Нурджан, так и не догнавший Ольгу. Хмурый и злой, он повалился на диван, как борец, уложенный на обе лопатки. Он упрекал себя, что опоздал, упрекал и мать, которая, как он догадывался, холодно приняла Ольгу. Ему казалось, что девушка навсегда отвернулась от него.
Мамыш тоже терзалась, глядя на сына. Сознавая вину, боялась заговорить. Но не в ее характере было долго молчать. Что толку сидеть по углам, будто коты после драки? Не зная, с чего начать, она спросила: