Когда Тойджан и Ольга разыскали в толпе своих, был уже третий час дня. Махтум, изрядно проголодавшийся после борьбы, нетерпеливо поглядывал на Аннатувака — тот спорил о чем-то с Ягшимом.
— Сказать по совести, товарищ председатель, — говорил Аннатувак, и трудно было сразу понять, всерьез ли он или разыгрывает толстяка, — ваш той не превзошел моих ожиданий…
— Дорогой товарищ Човдуров, потерпите, угощение вас единогласно удовлетворит, — перебил Ягшим.
— Нет, Ягшим, вы меня не поняли.
— А что?
— Почему на конях скачете без седел?
— Мы этого даже не замечаем.
— И гореш у вас словно детская забава, — вставил слово Тойджан.
— Ай, как же это так? — изумленно оглядел Ягшим своих колхозников. — Товарищи активисты, неужели не удался наш праздник?
Льстивые голоса тотчас откликнулись:
— Как будто неплохо, товарищ председатель.
— Люди повеселились, товарищ председатель.
— И призы щедро раздавались…
Аман, слушая этот хор подхалимов, рассмеялся.
— Где прежние пальваны? — спросил он. — Где Балхан-пальван? Где Пеленг? Где Непес Чака?
Ягшим решил обратить в шутку неприятный разговор.
— Не тревожь мои раны, товарищ Аман, женщины теперь единогласно рожают карапузов!
— Разве товарищ Ягшим — карапуз? — наседал Аннатувак, почувствовав поддержку товарищей-нефтяников. — Вот этот друг — разве карапуз? — он показал на рослого кладовщика. — И тот, что в праздничный день стоит с папкой под мышкой, разве карапуз?
— Ай, ведь мы же актив!
— А разве актив… — Аннатувак чуть было не сказал «должен гордиться своим пузом?», но поправился: — Разве актив не должен заниматься физкультурой? Забыли, видно, пословицу: «Старший начнет — младший работает!» Почему сами не вышли бороться?
Ягшим уныло ответил за всех:
— Товарищ нефтяник, разве не слышишь, какая у меня одышка, даже когда с места встаю?
— Дальше так пойдет, и встать не сможешь.
Ягшим хитро подмигнул своим и рассмеялся.
— А ведь это единогласно золотые слова, а?! Пойдемте покушаем, дорогие гости.
Пир был на славу. Ягшим угощал шефов чем только мог. Махтум неутомимо уплетал кюртюк. Шашлык из грудинки пришелся по вкусу Аннатуваку. А когда разрезали поджаренного на углях козленка, фаршированного черным перцем и луком, тут уж перестали стесняться и Тойджан с Ольгой. Помня о золотых словах, только что сказанных в назидание толстяку Ягшиму, один только Аман не слишком налегал на жирную еду, а больше тянулся к мискам с кислым молоком и крепким чалом.
Ягшим произносил тосты — один за другим и все «единогласно».
С трудом Тойджан втиснул словечко в этот фейерверк красноречия. Ему захотелось опять поддразнить тщеславного толстяка.
— Товарищ председатель, в вашем колхозе на досуге, особенно на тоях, молодежь не играет в кольцо?
— Ай, играют иногда в карты, в дурачки…
Ответ показался обидным Тойджану. В его родном Сакыр-Чаге любили играть в кольцо: садились в кружок на сыпучем песке и пускали колечко по рукам, а тог, кто сидел в середине круга, должен был угадать — у кого. Нелегко было, держа в кулаке колечко, не выдать себя ни улыбкой, ни движением ресниц.
— Товарищ председатель! — воскликнул Тойджан. — Пренебрегая тонким искусством наблюдательности и сметливости, вы, по-моему, проявляете халатное отношение к своим обязанностям. Была бы моя воля, я бы крепко наказал вас за беззаботность, а эту игру ввел бы как урок в сельских школах…
С блуждающей улыбкой Ягшим вслушивался в слова бурильщика, пытаясь разгадать, серьезно он говорит или шутит.
Все засмеялись, и у председателя отлегло от сердца, он сделал вид, что очень занят едой, и промолчал.
Теперь к нему приступил Аннатувак:
— Может быть, я не заметил, но, кажется, на тое не упражнялись в благородном искусстве стрельбы?
Ягшим поглядел на гостей страдающим взглядом. Он не мог представить, что и Човдуров подшучивает над ним. Это было бы слишком легкомысленно для такого большого начальника. Но раз критикуют, надо обороняться.