— Нельзя ли закрыть окно? Помилуйте, Аннатувак Таганович! Мы и так круглый год задыхаемся от пыли!
— А я эту пыль считаю сурьмой для глаз своих, так прекрасна земля наша… — с улыбкой ответил Аннатувак, еще погруженный в свои высокие мечтания.
— Товарищ Човдуров, я тоже патриот, — сварливо возразил Тихомиров и потянулся к ремням оконной рамы, — но я предпочел бы, чтобы наша республика дарила нам цветы, а не швыряла в глаза горстями пыль!
Он резко поднял раму окна, при этом очки, не удержавшись, упали и одно стеклышко разлетелось на куски.
Аннатувак молча наблюдал за этим непонятным взрывом негодования, потом мягко заметил:
— Евгений Евсеевич, я бы и сам закрыл окно. Зря вы очки разбили…
— Не жалко… — буркнул Тихомиров.
Но в очевидном противоречии со своими словами он собирал и прикладывал друг к другу осколки. Аннатувак сделал вид, что не замечает, как он расстроен, и мирно продолжил вслух свою мысль:
— Э, дорогой Евгений Евсеевич… Прежде, чем мы украсим нашу землю цветами, придется исходить много пыльных дорог.
Не разделяя мечтаний «практического работника», Тихомиров шумно удалился из вагона. Только его розовую лысину успел увидеть Сулейманов, выглянувший из купе. Несколько минут Човдуров и геолог стояли рядом у окна.
— Хороша земля? — коротко спросил Аннатувак.
— Как в сказке… — так же коротко согласился азербайджанец.
— Если бы дотянуть до этих мест Каракумский канал… Вы представляете, что тут будет в ближайшие годы?
— А вы?
— Конечно! Вот посчитайте: от Аму-Дарьи до Мары четыреста километров. Там вода уже бежит по новому руслу вслед за экскаваторами, за землесосными снарядами… От Мары до нефтяных районов семьсот — восемьсот… Нелегко, конечно, протянуть тысячекилометровую реку. Да нам ли унывать с новой техникой! Обводним!.. Всю степь озеленим, и будет она в зеленом шелковом халате красавица-пери!.. Я сейчас глядел и думал: а люди? Откуда взять людей, чтобы заселить пустыни? И все мои сомнения растаяли, как масло на солнце… Когда сходятся парень с девушкой, собирается праздничная свадебная толпа. Когда вода с землей сойдутся, соберутся миллионы людей!
Султан Рустамович слушал, глядя в окно. Может быть, перед его мысленным взором вставала родная республика, он все-таки тосковал по ней, хотя и не давал себе воли. Может быть, просто любовался степью, ее тысячелетней неизменностью, он любил ее просторы, чуть обогретые зимним солнцем.
— Когда вы говорите о Туркмении, сердце радуется, — тихо сказал наконец Сулейманов.
Он доверчиво глянул в глаза Човдурова и осторожно продолжил опасную мысль:
— Но есть в этом солнечном краю один забытый богом уголок… Как дойдете до него, милый Аннатувак, дорогой друг, вам изменяет чувство масштаба. А?..
— Какой уголок?
— Сазаклы…
— Старый спор, прямо хоть из вагона выпрыгивай! — отмахнулся Човдуров. — Может, хватит?
— Я люблю вас, Аннатувак Таганович, мне с вами было хорошо работать… Простите за такую откровенность, другой раз не услышите. Это ваша степь за окном подтолкнула на разговор по душам… Но если скучно слушать, скажу одно: буду в ЦК партии, в совнархозе — всюду буду ставить вопрос о дальней разведке.
— Очень рад! Я и сам был бы готов написать докладную записку в ЦК партии, если бы…
— Если бы что?
— Если бы нужно было жаловаться на вас. Но пока что я руководитель конторы и мое слово будет последним…
— Вы же знаете, что это не так! По крайней мере в наши дни, теперь, это не так. Раз в жизни объясните, почему вам кажется, что признать ошибку — значит потерять авторитет?
— Раньше, чем признать ошибку, надо ошибиться.
— Тяжелый человек!.. Вы даже мысли не допускаете, что можете ошибиться.
— Ну что вы от меня хотите, Султан Рустамович? Ваша чистая геология — это жар-птица, из нее куриного плова не сваришь. Не беспокойтесь, Сазаклы дождется своей очереди. Но сегодня тамошняя нефть нам не по карману. И партия учит нас концентрации разведки, не разбрасываться по всем площадям, идти планомерно, не забывать про себестоимость тонны, удешевлять проходку, ускорять ее. Ведь это азбука!
— Вот потому-то напрасно ее и твердите. Что ж, я не коммунист?
— Тогда поговорите в Ашхабаде. Вам разъяснят.
— Поговорю. И мне разъяснят, и я разъясню.
Резко повернувшись, изящный маленький человек вошел в купе.
Аннатувак в одиночестве направился в вагон-ресторан.
Там было накурено. Пиво стояло на всех столах — мужское население поезда сбежалось на пиво. Слышались веселые голоса, смех.