— Пятница — это необязательно пятница, пятница может быть и понедельником, и средой, — вношу я межкультурную поправку.
В культуре пациента время четко не регламентируется. Но психиатр оглядывает меня с подозрением. Я подрываю нерушимые устои: пятница всегда была пятницей, пациентам можно было доверять. Требуется некоторое время, чтобы психиатр привык к мысли, что пятница — это необязательно пятница.
В понедельник он звонит мне:
— Пациент по-прежнему здесь, нам нужна ваша помощь.
Больной сидит и зевает, не прикрывая рукой пустоту, жует собственные слюни.
— Вы все еще хотите покончить с собой?
— Что? Впервые об этом слышу. Постойте, нам надо поговорить.
Жена взбудоражена. Ни с того ни с сего муж решил лечь под землю и бросить ее с детьми.
Психиатр с упреком вопрошает:
— Разве вы не говорили об этом жене? Она переживает.
Самоубийца пристыженно кивает. Накладывать на себя руки неприлично.
Жена жалуется:
— Он меня в последнее время с ума сводил, ходил по квартире туда-сюда. Я его спрашиваю: «У тебя голова или сердце болит?» А он мне: «Душа».
Психиатр говорит пациенту:
— Мы за вас переживаем.
Он переживает, что у его отделения будут неприятности, если пациент покончит с собой вскоре после выписки.
— Мы назначим повышенную дозу антидепрессанта и сильнее воздействуем на химические процессы в мозге.
Двое прелестных детей равнодушно и слегка отстраненно смотрят на отца, как на сломанную игрушку.
Мужчина собирает последние силы и восклицает:
— А может, у вас найдется сыворотка от депрессивных войн, от диктатуры брака и безумия эмиграции? Сделайте мне укол.
Он протягивает врачу дряблую руку и закатывает рукав.
У кассы в торговом центре выстроилась очередь. Сосредоточившись и продвигаясь к цели, люди не намерены отвлекаться. Да и о чем им говорить, дефицита товаров нет, не о чем побрюзжать, проникаясь общечеловеческой теплотой. Лучше подружиться с вещами в своей потребительской корзине. Когда я бросала в эту очередь взрывоопасную шутку, то люди не валились с ног от благодарного хохота, не надрывали животы, не закидывали головы, не опускали плечи и не заглядывали в глаза насмешливой согражданке, а наклонялись вперед и выпускали в сторону нарушительницы спокойствия заряд вежливой молчаливой неприязни. И мне уже ни за что в жизни не хотелось тревожить их священного напряжения, которого хватило бы на выработку электричества для миллиона-другого домов.
Шутки были плохи, особенно когда речь заходила о деньгах. Осуществив оплату и формально простившись глухим голосом, очищенным от личного хлама, люди направлялись к следующей цели, не предоставляя возможности вывести их из равновесия. Складывалось ощущение, что они всецело погружены в мучительные заботы, и избавление принесет лишь смерть, сполна наделяющая неведомым досугом. Пронзительный взгляд выдавал ориентированность на посюстороннее, останавливался только на том, что рядом, изобличал мельчайшие пятнышки, вечно служа неутомимым детективом. Под шпионящими взглядами я ловила себя на нечистых, запятнанных мыслях. Взгляд не взмывал под облака, если только профессиональные обязанности не заставляли его отыскивать подозрительные пятнышки на небе. Но и тогда он чурался всякого легкомыслия, свойственного заоблачным взглядам. Когда что-нибудь не получалось, то никто не пожимал плечами, неудачи лишь укрепляли желание уничтожить оставшиеся пятнышки, вооружившись комбинированными щетками, специальными вакуумными насосами и прочими средствами по освоению будней, которые они волокли на кассу.
У нас ориентировались наугад, с недоверием, и если попадали куда хотели, то устраивали праздник, а не попадали — ругали диктатуру, зарвавшуюся верхушку. При демократии жить было нелегко. Когда справлялись с поставленной задачей, то праздника не устраивали, а проводили анализ проделанной работы, именуемый непереводимым словом Nachbereitung. За каждое пятнышко кто-нибудь да отвечал, с кого-нибудь да спрашивали. Те, чьи планы не осуществлялись, испытывали угрызения совести и геройски признавали:
— Я беру ответственность на себя.
Разбирая по буквам это незнакомое слово, я находила «ответ».
Вокруг были борцы, идеалисты материализма, с завидным упорством стремившиеся к невозможному: постоянно поддерживать поверхность своего маленького мирка в стерильной чистоте, что бы ни случилось. Как только окошко банка оказывалось основательно вымыто, к нему спешили ближайшие бактерии, наши древнейшие предки. Вся страна то и дело обрушивалась на предков с тряпкой в руке. Лишь здесь я впервые обнаружила, что обладаю врожденной близорукостью на пыль. Стоило мне вымыть лестничную клетку, как соседи спешили пригласить меня на осмотр оставшихся пылинок. Мы наконец-то хоть пообщались. Не то чтобы они не отдавали себе отчет. В мрачные часы некоторым из них становилось тошно от самих себя, они начинали сомневаться в лучших свойствах своего характера. Только вот воспитание засело слишком глубоко, его не вычистить.