Я побежала к тебе. Я все время падала, мои ноги подгибались, а листья папоротника, словно руки, хватали за лодыжки; наконец я увидела светлое пятно в зарослях, бросилась в эту сторону и упала рядом с тобой. Твои глаза были закрыты, а лицо разбито, в царапинах и шишках. Собака лизала твои губы, жалобно скуля.
Подняв тебя на руки, я побежала к дому. Мне было так страшно, что я потерялась, и потребовалось немало времени, прежде чем я нашла путь из чащи, много раз ноги снова приводили меня на солнечную полянку, словно весь мир превратился в огромный лес, а эта поляна была единственным пятном света, его ядром, желтком яйца. Наконец я вышла на дорогу и побежала через поля. Домой я пришла, изодранная колючками, захлебываясь рыданиями. Мама была дома, она тотчас взяла тебя на руки, внимательно осмотрела ушибы на лице и слегка вывихнутую ногу. Потом уложила тебя на кровать, а когда я попыталась пойти за ней, она оттолкнула меня мягким, но решительным жестом со словами: «Тише, Элен, подожди немного за дверью, пожалуйста».
Я ждала в коридоре, сидя на корточках и не переставая плакать. Спустя, казалось, вечность она открыла дверь и позвала меня внутрь. Ты все еще лежал, но твои глаза были открыты, улыбаясь, ты смотрел на меня, а мама погладила меня по голове и сказала: «Посмотри, видипгь — с ним все хорошо». И она ушла за двумя стаканами лимонада, а я села на край кровати.
— Ты видела, я летал, — зашептал ты, — я был птицей, я летал.
Кончиками пальцев я ощупала шишку на твоем виске.
— Нет, ты упал, — безнадежно сказала я, — ты мог убиться, — и мне почудилось, что я была там, рядом с тобой на этой ветке, пытаясь помешать тебе броситься вниз, но ты оказался ужасно тяжелым. Мы разговаривали совсем тихо, словно случилось что-то, чего нельзя было разглашать, что-то невероятное, тебе пришлось бы худо, если бы кто-нибудь узнал, что случилось. Когда мама спросила меня, я просто сказала, что ты упал с самой низкой ветки дерева, она с сомнением посмотрела на меня, но не стала настаивать.
Быть может, ты выжил, потому что находился в состоянии какого-то полусна, как лунатики, которые шагают с балконов и прыгают с крыш, совершая свои загадочные путешествия. Но, когда я взяла тебя за руку, ты вскрикнул. Ты показал мне средний палец — он был странно согнут, повернут кверху. Средний палец летчика, сказал ты, как раньше я говорила тебе, напевая свои считалки, и торжествующим тоном ты добавил: «Ты же видела, я летал!» Собака запрыгнула на постель, вытянулась рядом с тобой и закрыла глаза.
Я надеялась, что случившееся послужит тебе уроком. Я надеялась, что теперь ты станешь более благоразумным, что ты будешь оставаться на границе своих выдумок, как при игре в классики, когда простая линия, начерченная мелом, разделяет выигрыш и поражение, а ты остаешься с хорошей стороны этой линии.
Но спустя несколько недель ты решил, что ты рыба. Ты решил, что ты — та самая большая рыба с блестящей чешуей, о которой рассказывается в сказках и которая на самом деле несчастный заколдованный принц. Ты подбежал к пруду и бросился в него, не умея плавать, и молниеносно исчез под водой. Несколько пузырьков на поверхности, быстрый бег водомерок — и вот уже прежнее таинственное спокойствие пруда. Я не смогла остановить тебя, у меня было ощущение, что я пытаюсь схватить тебя за лодыжки, что я чувствую их в своих руках, но они ускользают от меня. Не снимая обуви и одежды, я вошла в воду, одной рукой держась за камыши, а другой ощупывая поверхность. Я чувствовала, как что-то скользит по моим ногам, и кусала губы, чтобы не закричать от ужаса. Очень долго я искала тебя, наконец я почувствовала, как твои руки с безжизненной мягкостью водорослей слабо обвились вокруг моих ног, я схватила тебя за волосы и вытащила на поверхность. Ты был без сознания. Твое лицо было воскового цвета, похожее на папье-маше, а губы посерели.
Я вскарабкалась на скользкий берег и снова понесла тебя домой, мы напоминали двух утопленников, когда я с тобой на руках переступила порог дома. Конечно, сразу же приехал доктор, а может быть, тебя даже отвезли в больницу, я больше ничего не помню. Я помню только, что ты долго оставался без сознания — все такой же белый с посиневшими губами, и никто не знал, придешь ли ты в себя.