— Ты лжешь, — сказала я.
Но я уже знала, что это правда, я подумала о еще свежих ссадинах от браслета на своей руке, об угрозах матери девочки и поняла, что мой малыш почувствовал приближающуюся бурю, как соловей, который пел перед наступлением грозы, он поспешил спрятаться в укрытие, прикрыв голову руками, прежде чем на нее упадут первые тяжелые, как булыжники, капли, и могла ли я обижаться на него за это?
— Отведи меня к нему, — произнесла я дрожащим голосом. — Я не прошу привести его сюда, если он не хочет. Просто отведи меня увидеть его. Я не трону его, я обещаю. Я даже не буду говорить с ним. Я просто хочу его видеть.
Я смотрела на него, и он видел мое поражение. Он видел, насколько я обезоружена, совсем беспомощна, потому что он преодолел те несколько шагов, разделявших нас, и обнял меня. И, если бы жизнь была простой, я должна была бы сказать, улыбаясь: «Как ты вырос, посмотри, теперь моя голова едва доходит тебе до подбородка, я помню то время, когда ты сидел у меня на коленях, и то, когда все было наоборот». Прижав лицо к его груди, я только повторила со вздохом:
— Я просто хочу его видеть.
— Завтра, — прошептал он. — Дай ему немного времени. Дай и себе немного времени.
— Обещай мне, что это будет завтра.
— Обещаю.
Я закрыла глаза. Еще немного я постояла, прижавшись к нему, затем высвободилась. Когда я снова повернулась к пустому столу, то заметила на полу листок бумаги, и неожиданно мне в голову пришла безумная мысль, что мой сын оставил мне записку, я подбежала и схватила его, но это был всего лишь рисунок, который Кармин нарисовал ему накануне вечером, — изображение зеленой мышки. Я долго смотрела на нее и уже не могла сказать, на что было похоже настоящее животное, теперь мне казалось, что мышка всегда была такой.
— Мне рассказали о мальчике, живущем в парке, — бросил Адем за моей спиной. — Эти люди пришли в отель и много наговорили мне о нем.
— Никто ничего не знает, — прошептала я, не поворачиваясь.
— Мне сказали, что он ворует и принимает наркотики, а может, и еще что похуже, — продолжал он, словно не слыша меня. — Но ведь он совсем мальчик, Лена. Ему нечего делать на улице. Он нуждается в чистой постели, в крыше над головой и четырех стенах. Ему нужно ходить в школу и общаться со своими сверстниками.
— Там, где он сейчас, ему намного лучше, — вздохнула я.
Адем нетерпеливо махнул рукой.
— Есть специальные места для таких мальчишек, как он, там ими занимаются специальные люди…
— У него никого нет, кроме меня, — прошептала я, и мне так сильно защипало глаза, что я закрыла их.
Адем медленно приблизился ко мне, взял рисунок из моих рук и положил на стол, на этот раз на место. Потом обхватил меня руками и на ухо, совсем тихо, так, что я едва услышала, произнес:
— Нет, Лена, нет. У него есть только он сам.
Мгновение я оставалась неподвижна, сильно сжимая веки, пока его слова падали в меня, как камни. «А я, что еще есть у меня?» — подумала я. И вдруг я поняла, что я больше ни минуты не могу находиться в этой пустой комнате. Я мягко высвободилась из его рук и направилась к двери.
— Эти люди, которые приходили в отель, — продолжал он позади меня, — они ищут его. Они повесили объявление на доске. Они спрашивали, не знаю ли я, где его найти.
Я резко повернулась и с ужасом посмотрела на него, я не могла поверить, что он сделал это, не могла поверить, что он мог пойти на такое.
— И ты им сказал? — выдохнула я. — Ты им что-нибудь сказал?
Он вздохнул и теперь сам сел на маленький стульчик Мелиха, он был таким большим, что стульчик, казалось, готов был сломаться под его весом, — великан, взгромоздившийся на стул лилипута.
— Нет, — ответил он устало. — Конечно, нет. Я сказал, что никогда не слышал о нем.
— Спасибо, — прошептала я.
Не глядя на меня, он кивнул. Открыв ящик стола, он рассеянно перебирал сломанные ручки, огрызки карандашей, которыми Мелих когда-то рисовал или писал и которые не решался выбросить, так же усердно храня их, как его отец хранил свою старую одежду.
— Я солгал, — продолжил он. — Я солгал ради тебя, но так не может продолжаться всегда, Лена. Скажи мне, что ты понимаешь это.
Я не ответила, только тихо повторив «спасибо», да и что еще я могла сказать, и медленно попятилась к двери. Когда я уже переступала через порог, он спросил:
— Куда ты идешь?
Я замялась, ведь на самом деле и сама не знала, куда иду, мне хотелось уйти в свою комнату и уснуть до завтра, но я боялась, что придет полиция и заберет меня. Конечно же, я не могла сказать ему этого, поэтому прошептала: