— Вы не можете этого сделать, — сказала я. Снова я вглядывалась в его черты, пытаясь найти отчаяние, отказ от жизни, которые могли привести его к такому поступку, но я не видела ничего, кроме этой легкости, даже облегчения, этого возбуждения, смешанного с грустью.
— Это мое упущение, Кармин, — в отчаянье продолжала я. — Я не могла уделять вам достаточно времени… Но вы не можете, вы не можете перестать писать…
— Нет, нет, — ответил он, слегка натянуто засмеялся. — Это совсем другое.
Он помедлил мгновение, затем перелистал свою тетрадь, медленно проводя пальцами по каждой странице, потом поднял голову.
— Хотите помочь мне? — спросил он. — Я буду давать вам номер, так, пожалуй, будет проще. Вы можете найти мне местечко, чтобы сесть? Я на ногах со вчерашнего вечера, мне кажется, что моя спина сейчас развалится.
Присев, я положила друг на друга картины, разбросанные на полу, освободив узкое пространство для прохода, потом расчистила диван. Проделав все это, я взяла Кармина за руку и проводила, чтобы он мог сесть, и он со вздохом облегчения упал на подушки. Положив тетрадь на колени, он кончиками пальцев пробежал по страницам, потом сказал:
— Номер двадцать семь, пожалуйста, Лена, это вид на парк после сильной июньской грозы, вы, может быть, помните ее.
Я действительно помнила ее, и мне не нужно было смотреть на номера, достаточно было приподнять несколько полотен, чтобы найти ее. Картина была в зелено-лиловых тонах, зелень была темной и истерзанной, ветви были сломаны, а сорванные листья скользили по поверхности луж. Я протянула ее Кармину. Он прислонил ее к коленям и положил руки сверху, чутко, словно причудливый пианист. Его лицо исказилось, и я отвернулась. Я снова присела возле стопки картин и стала шумно перекладывать их, чтобы он знал, что я не смотрю на него. Мгновение спустя он откашлялся, положил картину возле дивана и сказал:
— Номер двадцать восемь. Это маленькая румынка, которая продавала нарциссы на рынке.
Так мы продолжали довольно долго. Я так и не осмеливалась спросить его, но, вероятно, сделала бы это, если бы он сам так и не рассказал мне. Я не могла выбросить эти картины, так ничего и не узнав. Уже давно наступила ночь, и осталось всего несколько картин, когда он откинулся на спинку кровати и закрыл свою тетрадь, заложив пальцем нужную страницу.
— Я не должен был так долго пользоваться чьим-то зрением, — сказал он устало. — Я не должен был так долго пытаться воспроизвести мир таким, каким он был раньше. И еще хуже было пользоваться для этого вами, Лена, потому что мне казалось, что вы видите вещи такими, какими они казались мне раньше.
Я молчала, держа в руках картину, которую он попросил меня найти, и не осмеливалась протянуть ему ее. Повисла тягучая тишина. Наконец я произнесла совсем тихо:
— И что теперь, Кармин? — и я не знала, что хотела спросить: хотел бы он продолжить наше занятие, или немного отдохнуть, или что он думал делать дальше?
— Теперь я прислушиваюсь только к голосу внутри меня, который говорит мне, какой мир на самом деле сейчас, — ответил он.
Я на минуту закрыла глаза. Он больше не сказал ни слова, но я знала, о чем он думал, из какого мрака, из какой ночи происходила его интуиция, его мрачное и безошибочное знание. Он повернул ко мне свое лицо и едва заметно улыбнулся.
— Рисунок, который я сделал для Мелиха в тот день, вы помните, когда он так волновался за вас, — продолжал он. — Зеленая мышка. Он стал самым первым из всех, которые я буду рисовать отныне. Я совсем не хотел рисовать мышь, я просто хотел его развеселить. И случайно не разобрал этикетку. Но случайностей не бывает, вы же знаете.
Я подумала о рисунке, лежащем на полу, об этом белом листке, который я приняла за письмо Мелиха: было ли это все-таки послание, которое предназначалось мне, несмотря ни на что? Кармин вздохнул, и я поняла наконец это чувство облегчения на его лице, эту ясную радость и одновременно ощущение потери, эту безмерную печаль. Он протянул руку за картиной, которую просил найти, но я не двинулась, и, когда его рука, помедлив, вернулась обратно, я прошептала:
— Мелиха здесь больше нет. Адем увез его. И даже не хочет сказать мне куда.
Кармин слегка наклонился и снова протянул руку, на этот раз чтобы погладить меня по щеке. Однако у него не был удивленный вид, и я спросила себя, знал ли он об этом раньше. Прежде чем я успела спросить, он произнес:
— Они заходили, прежде чем уехать. Мелих хотел попрощаться со мной и особенно с Жозефом.