Мне дадут веревки, чтобы связать тебе руки, или порошок, который надо будет ловко подсыпать в твой стакан с водой? В один миг ты рухнешь без сознания, и я даже не успею поднять тебя и уложить на подушку или к себе на колени, как безликие люди придут за тобой. И ты проснешься в комнате, где вместо стен пенопластовые перегородки и крики и стоны умирают, никому не слышимые, а единственное зарешеченное оконце смотрит не на дерево или траву, а на цементный двор, где такие же мальчики, как ты, медленно стареют, чтобы умереть в одиночестве.
В дверь тихо постучали, и я подняла глаза. Это был Адем, он держал за руку Мелиха в пижаме. Сонный ребенок, подошедший поцеловать меня, пробормотал: «До завтра, мамочка» — и ушел, шаркая, в свою комнату. По пути Адем взъерошил ему волосы, потом подошел и сел рядом. Он посмотрел на письмо, лежащее на покрывале, и спросил:
— Можно?
Я молча кивнула, он быстро пробежал его глазами, медленно вложил в конверт и отложил на тумбочку.
— Ты будешь навещать его, — мягко сказал он. — Ему там будет хорошо.
Я покачала головой. Я почувствовала, как подступают слезы, и если бы попыталась снова прочитать письмо, то не смогла бы: взгляд затуманился, и я ничего не видела.
— Он там умрет, — прошептала я.
— Тсс!
— Он там умрет, я знаю. И он тоже это знает.
— Он умрет, если останется в лесу, — сказал Адем.
— Может быть, нет, — ответила я и, повернувшись к нему, с отчаянием спросила: — Ты не думаешь, что что-то хранит таких людей, как он? Тыле думаешь, что есть что-то, что заботится о них, потому что они не принадлежат к нашему миру? И даже…
Я покачала головой.
— Даже если он должен умереть, быть может, лучше, если он умрет там, лежа в траве, — и эта картина так ярко встала у меня перед глазами, что я до крови закусила губы, — так, как он выберет сам, быть может, это лучше, чем умирать каждый день двадцать или тридцать лет подряд в четырех стенах. Там у него не будет шанса. Но я успокаиваю себя, что здесь он у него есть, один. Маленький.
Я дрожала, и Адем прижал меня к себе.
— Тихо, тихо, — шептал он, но, когда он заговорил, его голос был таким же печальным, как мой, и я подумала: «Он знает, он знает, что я права».
— Ты будешь навещать его, — повторил он, — каждый день, если хочешь. И, может быть, однажды он выздоровеет, и его выпустят оттуда.
Я покачала головой, этого было мало, подумала я, этого мало, но ничего не сказала. Адем не настаивал. Он долго тер глаза, потом прошептал:
— Я позвонил в отель и сказал, что не приду сегодня. Хочешь, я лягу с тобой, в твоей комнате?
Я кивнула, и он встал, разделся, оставшись только в майке и трусах, и вытянулся на кровати.
— Это чтобы следить за мной? — спросила я, не глядя на него. — Потому что ты боишься, что я уйду?
Он покачал головой и протянул ко мне руку.
— Нет, я долго боялся, что ты уйдешь. Но не сегодня.
Не знаю почему, но эти слова принесли мне такое успокоение и дали силы наконец улыбнуться. Скинув туфли, я вытянулась рядом с ним и закрыла глаза. Почти тотчас я провалилась в сон, по крайней мере, я так думаю, хотя иногда мне казалось, что мы продолжали разговаривать, но словно сквозь странный сон; Адем говорил мне: «Нужно, чтобы ты простила свою мать, ей стоило только позвонить, и тебя бы снова поместили в больницу, если бы она предупредила социальную службу, тебя бы изолировали еще по меньшей мере на пять лет. Но, когда она нашла тебя, когда она узнала, что мы поженились, и особенно когда родился Мелих, она предпочла ничего не говорить. Официально она не знает, где ты находишься с тех пор, как сбежала из больницы».
И в этом странном сне наяву я прошептала: «О чем ты говоришь? Ведь это Нело они отправили в больницу».
Когда он склонился надо мной, я уже спала, и во сне у него было лицо моего отца в день свадьбы, серьезное и словно уже тревожимое будущими страданиями, и он прошептал что-то про зеркало, про двойника в зеркале, но я не поняла что. Потом сон унес меня дальше, и я видела только пруд, в который мы смотрелись раньше, лежа на берегу и строя одинаковые рожицы и улыбки, пока окуни и карпы, всплывавшие из глубины, не начинали ловить наше отражение.