Заволновалась разодетая публика на трибуне, кое-кто из них даже на ноги повскакивал. Я всю эту суету краем глаза наблюдаю, но основное моё внимание к главной центральной фигуре приковано. Вот она как раз спокойно в ложе сидит, никуда не вскакивает. И супруга Его Императорского Величества тоже не паникует.
Время застыло, потянулось медленно-медленно. Охрана засуетилась, офицеры кобуры лапать начали — пора отворачивать! И чего так задёргались? Расстояние между нами ещё ого-го какое, раз несколько можно успеть отвернуть в сторону. Да я даже ограждение бегового поля ещё не пересёк!
Можно было ещё немного вперёд пролететь для пущего эффекта, но трезвый расчёт советует отвернуть в сторону. Ну и извлечённые из кобур наганы сильно способствуют охлаждению разгорячённого ума…
Я даже в кабине через стрёкот мотора услышал, как трибуны охнули от страха и замолчали. И молчание такое напряжённое — ещё немного и заискрят. И пассажир мой замолчал, опасается что-либо под руку говорить. И правильно делает!
Не стал искушать судьбу, да и ни к чему настолько зарываться. Одно дело покрутиться на самолёте перед восторженными зрителями, перед щёлкающей фотоаппаратами прессой, чтобы привлечь внимание власть имущих к своей скромной персоне, чтобы обратили внимание и запомнили. И совсем другое — тупо, по глупости, лезть на рожон…
Так, внимание к себе я привлёк, теперь уж точно никто обо мне не забудет. Пора уходить! Правый крен, разворот на девяносто со снижением и выходом точно в точку начала выравнивания, обороты на малый газ, плавный подход к земле, добор и…
Сел прямо напротив центральной трибуны. Ложа там эта самая, вот как раз напротив этой ложи и постарался остановиться. Мудрить и бороться со сносом на посадке не стал, просто сразу посадочный курс подкорректировал с учётом ветра. Почему бы и нет? Площадка во всех направлениях просто огромная, садись-взлетай в любом направлении. Это не на дорогу моститься!
Ну и обязательно нужно учитывать пробег по земле. А то ещё не рассчитаешь и въедешь в ограждение перед трибунами, вот позору-то будет…
Пробег своего самолёта я уже знаю, притёр самолёт на три точки, прокатился немного по прямой, пока скорость не начала падать, а на грунте она очень быстро падает, да и потихоньку стал с помощью руля направления поворачивать вдоль главной трибуны. Расчёт как всегда выполнил на «отлично» — мало того, что сел как раз напротив центральной ложи, потому что чуть наискосок заходил, так ещё и накатывался прямо на неё. И уже в самом конце пробега чуть вправо довернул, и тихонечко прокатился параллельно низенькому ограждению. Левое крыло своей законцовкой метров пять до него не доставало. А ещё за ограждением полицейское оцепление находилось, господа в белых кителях оловянными столбиками замерли. Топливо перекрыл, зажигание выключил, пробежал по инерции метров двадцать, двадцать пять и остановился в полной тишине.
Паньшин за время нашего совместного с ним перелёта уже и опыта набрался, потому сразу сообразил, что делать нужно. Я ещё сказать ничего не успел, как он уже из кабины выскочил, колодки выхватил из-за спинки сиденья и одну сразу под правое колесо воткнул. Ногой ещё для надёжности пристукнул, чтобы колодка поплотнее прижалась к резине и зубьями вошла в укатанный грунт.
Через открытую дверку сначала на меня посмотрел, потом оглянулся на трибуны:
— Чего это они все замолчали? Что-то случилось?
Плечами в ответ пожал — откуда я знаю? Но дверку свою тут же открыл как можно шире, до ограничителей. Ремни отстегнул, нарочито демонстративно, чтобы все видели, чтобы в глаза бросилось, чтобы точно запомнили, что я делаю.
На руках приподнял тело над сиденьем, качнулся и сильным рывком выскочил из кабины под многочисленные вспышки фотокамер. Сапоги громко топнули об укатанный твёрдый грунт, я вытянулся, встал по стойке смирно лицом к императорской ложе, каблуками щёлкнул, улыбнулся лихой бесшабашной улыбкой бывалого авиатора, поймал внимательный взгляд ЕИВ и отдал ему честь.
Представляю, как я эффектно со стороны выглядел. Я же в новом шлеме был, в перчатках-крагах по локоть, и в комбинезоне от лучших лужских кутюрье. И это не шутка, у них же не только офицеры местного полигона обшиваются, но и многочисленные гости из-за границы. Когда на полигоне свою собственную форму ухайдакают. Это я точно знаю. Именно этот факт как решающий и привёл мне Александр Фёдорович, — когда портные мерки с меня снимали…
Публика тут же загомонила довольно, зашумела, словно плотину прорвало, со своих мест повскакивала. Другое дело! А то такая тишина здорово напрягает. В воздух цветочные букетики взлетели. Налетевшим порывом ветра отдельные цветки чуть ли не до самого самолёта докинуло. Вороньё испугалось, всколыхнулось, с верхушек деревьев сорвалось, загомонило, завозмущалось недовольно. Ещё бы не скандалить пернатому племени— пришёл конец их господству в воздухе…