Нужно было видеть округлившиеся от удивления глаза Паньшина, когда я достал из кобуры и выложил на стол перед не менее удивлёнными и насторожившимися казаками императорской охраны свой браунинг и разрешение на ношение.
Потом пришлось отчищать от пыли костюмы и умываться самим. Таких грязнуль караульный офицер наотрез отказался пропускать. Ладно, лицо, а волосы? Как их от пыли очистить? В общем, настроения и так не было, а теперь оно пропало совсем. И от приглашения нельзя отказаться и позориться из-за ужасного внешнего вида совершенно не хочется.
Хорошо, казаки вошли в положение, предложили быстренько помыть голову. Похоже, дело это обычное в нынешних реалиях, так как в умывальной комнате нашлось всё необходимое. И даже вода была чуть подогретой. Ну а то, что волосы после этого остались чуть влажными, так это такой пустяк…
А пока мы отмывались, они куда-то утащили нашу верхнюю одежду. Я даже и не заметил, как это произошло. Обратил внимание, лишь когда всё вернули обратно, вычищенное и выглаженное. И когда только успели? Мы же недолго вроде бы как размывались?
На фоне всего этого сюрреализма всё остальное показалось сущей ерундой. Паньшин сразу на входе откололся от меня и ушёл куда-то в сторону, сославшись на срочные дела. Ну какие могут быть дела в такой момент? Бросил меня под танк, вот и всё, испугался столь высоких персон, так думаю. Решил отсидеться в каком-нибудь закутке.
Умом понимал, что нахожусь я в гатчинском дворце, что вот это Романовы, это их дети и родственники, ближайшее окружение и свитские, но всё это уже проходило фоном к недавней встряске…
И сам разговор с государем получился каким-то странным. Ни о чём конкретном меня не спрашивали, вопросов задавали очень мало и всё не по существу дела. Больше восторгались сегодняшним шоу на ипподроме и интересовались, повторится ли оно завтра.
Представили всему семейству и присутствующим тут родственникам. Как собачку на поводке от группы к группе не водили, и на том спасибо. Но это я так, от усталости и раздражения говорю. Относились с предупредительностью и уважением, что было несколько удивительно для меня. И сразу закралось подозрение, что точно от меня чего-то хотят. Или потребуют, что будет вернее. Впрочем, понятно чего.
Государь периодически подзывал к себе то одного родственника, то другого и представлял меня им. Не наоборот, как, казалось бы, должно делать, ну кто я такой для них, а именно так как я и сказал.
Мария Фёдоровна еле заметно при этом улыбалась. Не был бы так напряжён, не заметил бы этой лёгкой улыбки. Она словно проверяла, как долго я смогу выдержать всю эту официальщину. А я же упрямый! Раздражение куда-то улетучилось, злость сменилась вежливостью и обходительностью, припомнил домашние уроки по этикету и, надеюсь, поведение моё было безупречным. Родителей уж точно не в чем будет упрекнуть.
Лёгкая улыбка в глубине глаз императрицы вскоре сменилась явным удивлением. Надеюсь, удивилась она моим выдержке и хладнокровию.
В конце концов, длинная череда родственников и свитских закончилась, и я уже было вздохнул в глубине души с облегчением, но, увы, рано я обрадовался. Александр Александрович представил нас с Паньшиным Его Императорскому Высочеству великому князю Александру Михайловичу, и вот тут разговор пошёл более предметный. Как-то вдруг мы оказались в одиночестве, окружающие нас родственники царской фамилии разошлись в стороны, а мы потихоньку сместились в сторону выхода на террасу и остановились под арочным сводом.
Дальше последовало предложение, от которого можно было, конечно, отказаться, но я же не идиот, чтобы сделать подобный опрометчивый шаг?
— Николай Дмитриевич, — обратился ко мне государь, и я немного напрягся от подобного официального и уважительного обращения. — Вами создан удивительный аппарат, аэроплан или, как вы его назвали, самолёт, значительно опередивший и превосходящий любые западные образцы. Верю, что это далеко не всё, на что вы способны, судя по вашим сегодняшним словам там, на ипподромном поле.
Александр Александрович прервался, чтобы оценить, проникся ли я только что сказанными словами. А я внимаю со всем почтением, государь же передо мной, понимаю, что он в это мгновение оценивает, остановиться ли на простой лести для простачка, или затронуть по-настоящему важные темы? Если, само собой, увидит понимание и перспективу в моих глазах.