Он всегда знал, что мною руководит разум. И что заставить меня сделать что бы то ни было силой невозможно – если уж я совершила свой выбор.
И мы не говорили «об этом» почти год. Я уже писала выше – год и двадцать два дня.
Оказавшись в своей спальне, я даже не отправилась в душ, а сразу рухнула на постель. Мне хотелось ещё ненадолго сохранить всё, что произошло в прерии между мной и Стивом.
Но таблетки, которые год назад купил мне в Миннеаполисе мистер Райт, я приняла. Я хотела сохранить следы нашей со Стивом любви на своей коже, но отнюдь не его гипотетического ребёнка внутри себя.
Я провалилась в сон, а ровно в полночь поднялась, как от толчка, и тогда уже отправилась в душ. Заворачиваясь в большое махровое полотенце, я почувствовала какое-то движение за дверью, и не сдержала блаженной улыбки. Тело мгновенно отозвалось, вспыхнув огнём внутри и снаружи.
«Айсберг, – написала про меня Вайнона. – Стиву удалось растопить этот айсберг».
Она считала, что всё знает обо мне!
Но да – он будто метнул пылающий факел в высохшую высокую траву прерии, и пламя взметнулось до самых небес.
Всё, что тогда происходило между нами, навсегда осталось во мне, и не только в памяти мозга, но и в памяти тела – тепло его шершавой ладони, которой он, смеясь, зажимал мне рот, глуша вырывавшиеся против воли крики… сладостную мгновенную боль внутри, когда он входил в меня… запах его кожи…
Все досужие болтуны в Оглале наверняка представляли секс между нами, как случку двух кугуаров. Что ж, иногда так оно и было. Я помню, как девчонки шептались о том, что Стив пересчитал зубы Джереми Литтлу в раздевалке перед баскетбольной тренировкой, когда тому вздумалось высказаться по поводу царапин, оставленных мною у Стива на спине. Но, кроме страсти, была и нежность… такая пронзительная, что щемило сердце, которого, по всеобщему мнению, у меня не было вовсе.
Я не исповедуюсь здесь и не даю показаний в надежде на оправдательный вердикт. Я помню и то, что ссорились мы часто.
Иногда Стив просто убивал меня.
Например, окончив школу, он не стал подавать документы в колледж.
– А на хрена? – лениво поднял он брови в ответ на мой резонный вопрос. – Зубрить ненужную тягомотину? Мне этого в школе хватило, пила майа. Нагрести бабла я могу и на родео. А в офис с портфельчиком никогда ходить не буду. Как и служить в племполиции. Как и торговать сувенирами или трясти перед туристами перьями на жопе. Я – Лакота, и это всё, что мне оставляет ваша грёбаная система. А, да, ещё жрать вонючую сивуху на пособие, которое нам платит Великий Белый Отец из Вашингтона.
– Хватит! Что за бред ты городишь! Ты же учился! Ты нормально сдал выпускные тесты! – зашипела я, вцепившись ему в локоть. – Ты…
– Учился потому, что хотел тебя, а ты мне тогда не давала, – невозмутимо объяснил Стив и со смехом поймал меня за руки, заводя их за спину: – Ты чёртова бешеная рысь, Скай Адамс.
Меня так и подмывало как следует с ним схватиться, но шум могли услышать родители внизу, а его пальцы уже распахивали мой халат, жадно гладя оголившуюся грудь, и, глубоко вздохнув, я сдалась.
Много раз я с упорством, достойным лучшего применения, возвращалась к этому разговору – всё с тем же результатом. Стив не желал меня понимать, так же, как и я не могла понять его безрассудной ненависти к пресловутой «системе».
– Но ведь я уеду! – не выдержала я однажды. – Моя жизнь давно распланирована, в отличие от твоей, и если это означает быть частью системы, то я хочу именно этого! Хочу окончить университет и стать юристом. Прокурором. И ты это знаешь!
– Никуда ты не уедешь, запомни, – заявил он после паузы, глянув на меня исподлобья. На скулах его ходили желваки.
– Размечтался, – процедила я сквозь зубы. – Ради тебя прикажешь остаться в этой дыре?
– Прикажу, ага, – невозмутимо согласился он и дёрнул меня к себе, стискивая в объятиях – отнюдь не ласково. – Мы связаны с тобой, Скай Адамс. Ты моя, и тебе никуда от меня не деться. Ты не сможешь предать меня. Хейапи.
«Размечтался», – повторила я уже про себя, но не вслух. Тело требовало того, что он так щедро давал мне, но разум настаивал, что я не должна приносить себя в жертву. Мне не нужна была простая жизнь вместе с ним в какой-нибудь палатке из шкур возле его – о Боже! – священного Озера Ножа, в конце концов его погубившего … не нужна была куча детей, которыми он мог бы наградить меня. Я была достойна гораздо большего и знала это.
Моя семья это знала.
Знали все вокруг.
А Стив Токей Сапа не желал этого знать.
Он просто не оставил мне выбора.
***
Мне казалось, что дни моего последнего, решающего, выпускного года мчатся, как пришпоренные. Август сменился октябрём, дальше слишком быстро грянул День Благодарения, за ним – Рождество и новогодние празднества. Все дни для меня слились в сплошной круговорот учебных часов, семинаров, элективных курсов и диспутов.
А ночи – почти все – принадлежали Стиву, который тоже много и тяжко работал днём – то в конюшне деда, то на аукционах скота, то тренируясь перед родео, то патрулируя холмы в пожароопасную пору. Часто мы просто спали в объятиях друг друга, совершенно измотанные, но ещё чаще отдавались друг другу так же самозабвенно, как и в первую нашу ночь.
Кстати, мы больше ни разу не встречались в каких-нибудь диких местах – ни в прерии, ни на берегу озера, как он не раз вначале предлагал, – только под моей крышей.
На рождественских каникулах отец решил подарить мне неделю отдыха на горнолыжном курорте в Вермонте, но я отказалась. Мне не хотелось ссориться со Стивом, а я чувствовала, что ссора неизбежна.
И ещё я понимала, что срок, отпущенный нам, стремительно сокращается.
Я снова попыталась достучаться до его здравого смысла, когда зима была на исходе, и отец очень тактично предложил мне сравнить условия обучения в нескольких университетах и попробовать определиться с выбором.
Определиться с выбором!
Я знала, что подразумевается под этим.
– Стив, – осторожно сказала я как-то вечером, перебирая его волосы, – меня интересует чисто теоретически: почему ты не хочешь оставить Оглалу? Уехать в город, в любой большой город? Почему ты так зациклился на Оглале? Только не говори мне про «систему» и про то, что ты – Лакота.
– Но я – Лакота, – возразил он, чуть отстраняясь и приподымаясь на локте. – И теоретически, и практически. Это моя земля. Я храню её.
– Её хранят специальные федеральные службы, – зло огрызнулась я, начиная закипать. – Бюро по делам индейцев, например. Служба охраны лесов. Или…
– Скай, – сказал Стив очень спокойно и мягко, и его пальцы сжали моё запястье. – Ты родилась и выросла здесь. О чём ты говоришь? Разве ты не видишь? Они убивают нас и нашу землю.
Я не могла оспаривать это – я действительно жила здесь и всё видела сама.
– Но есть же закон! – с силой проговорила я. – Закон просто нарушается. Надо добиваться того, чтобы он выполнялся. Законным путём!
– Этот закон создан белой системой, – отозвался Стив. – И мы – вне его.
– Но… – начала я запальчиво, и тут его ладонь зажала мне рот, как в моменты нашей любви, и он наклонился к моему уху.
– Послушай меня, Скай, – произнёс он. Глаза его ярко блестели в темноте. – Я красиво говорить не умею. Всё, что я тебе сейчас скажу, сказано до меня – больше сотни лет назад нашим вождём, именем которого американцы потом назвали целый город. Вождём по имени Сиэтл. Каждая пядь этой земли священна для людей моего народа. Склон каждого холма, каждая долина, равнина и роща освящены событием дней давно минувших. Самая пыль, по которой вы теперь ступаете, приятнее нашим ногам, чем вашим, потому что она пропитана кровью предков, и наши чуткие ноги отзывчивы к этому родственному прикосновению. Ты понимаешь?
Он отнял ладонь от моих губ.
Я сжала кулаки, пытаясь отдышаться и сдержать невольную дрожь.
– Но ты… ты же американец!
– Я – Лакота, – улыбнувшись, поправил он.
– Стив! – Я чувствовала себя так, будто всем телом с размаху бьюсь о каменную стену. Недаром его имя было Токей Сапа. – Прошу, давай уедем отсюда вместе, когда я закончу школу.