Чтобы выкинуть мысли из головы, перебираю все ящики стола на работе, дома устраиваю генеральную уборку, невзирая на недавно заказанный клининг. А параллельно готовлю: салат, сырный суп, куриные котлеты.
- У нас пахнет просто невероятно, - жмурит глаза вернувшийся поздно вечером усталый муж. – Еда домашняя чувствуется даже не в подъезде – на улице.
- Скажи лучше: не на улице, а во всем городке, - кокетничаю я, - и ты пришел на запах.
И вот Алеша – сытый, расслабленный, переодевшийся в домашние штаны и футболку – сидит, вытянув ноги вдоль всей нашей крохотной кухни, потягивает из кружки чуть теплый яблочный компот, а я сижу за столом, по-бабьи подперев подбородок ладонью. Наверно, такие мгновения и составляют радость жизни. Собственно, что-то подобное и рисовалось в моем воображении, когда мечтала о семейной жизни, о тихих и уютных вечерах.
- Слушай, я ведь выяснил историю браслета, - прерывает мои размышления Алекс. – Его вместе с розами подарил дед. Регина и в самом деле провела в его доме неделю, отметила свой день рождения. Кристя была счастлива – как же, мама вернулась. Дед тоже надеялся, что жизнь налаживается. Но Регина внезапно уехала, не сказав куда, и телефон у нее снова выключен. А с Крис я и не поговорил толком – плачет.
- Ты не дави на нее, - вздыхаю, убирая со стола и закрывая дверку посудомойки. – Раз плачет, этот разговор сейчас не имеет смысла.
- Спасибо, понимающая моя.
Как же мне не понимать-то. Кто знает, как вела бы себя моя маменька, будь у нее те же деньги и возможности, что у Регины-царевны…
39. У Сан Саныча
В пятницу вечером мы выбираемся за город. Я успеваю только охать и ахать, глядя на полностью достроенный фасад дома с застекленными оконными проемами; на комнаты второго этажа с новенькими белыми обоями; светильниками, сияющими радостным светом в матовых натяжных потолках. Поглаживаю встроенные стеллажи в библиотеке – они замерли в ожидании книг, что скоро перекочуют сюда со склада вместе с другими вещами.
- Алекс, это невероятно, - воплю, глядя на мужа, облокотившегося на перила и с улыбкой наблюдающего за моими восторженными метаниями по гулким комнатам. – Тут же осталось всего ничего: ламинат положить и мебель расставить. И можно переезжать!
- Положим, переезжать пока рановато, - со снисходительной улыбкой льва, наблюдающего за разыгравшимся дитенышем, бросает он. – Тут еще будет много шума, грязи, запаха краски и лака. И все же стройка близится к завершению, да.
Нашим пристанищем по-прежнему служит единственная обжитая комната на первом этаже. Специально остались ночевать, чтобы устроить зимнюю прогулку. Тем более, что суббота выдалась чудесной, как у Пушкина: солнце и легкий морозец, градусов двенадцать.
Мы надеваем слегка ободранные лыжные ботинки – старинные, кожаные. Цепляем к чуть расслоившейся подошве деревянные лыжи с облупившейся краской: шипы креплений слегка болтаются в расширившихся от многолетнего пользования пазах, но ехать можно. Мне вообще достались бамбуковые палки, которые я увлеченно рассматриваю. Раритетное снаряжение взято напрокат у Сан Саныча, к которому мы заскочили рано утром.
- Ну-ка, Алексей, дай кружок на пробу, ладно ли я смазку подобрал, - улыбается в седую бороду крепкий, кряжистый дедок. Его жена, Мария Федоровна, одарила нас новенькими шерстяными носками – сама вязала.
- Александр Александрович, а вам тут не скучно на отшибе? – спрашиваю, одновременно пытаясь поудобнее перехватить рукоятку палок.
- Доча, не ломай язык, зови меня Сан Санычем, как все. И палки закрепи нормально: гляди, тут тесьма есть, на запястье ее вот так надеваешь – и вперед. Да не той стороной взяла, переверни! – он уверенно поправляет, палки, потом мою шапку, натягивает и закрепляет карабинчиками капюшон оранжевой куртки. – Шапчуля-то у тебя чего тоненькая такая, а куртка на рыбьем меху? Давно соплей не было?
Сан Саныч покоряет с первого взгляда, он какой-то невероятно родной и добрый, как старичок-лесовичок. От другого бы не потерпела такой бесцеремонности, а тут смеюсь во весь голос, пока он ворчит на меня и ругает Алешу, что не отследил, в чем благоверная в лес собралась. Сам-то, дескать, в пуховик дутый обрядился, а на жене тряпочка тонкая.