Выбрать главу

Я улыбаюсь и мысленно прошу: «Не подведи, дружище!» В ответ мерно рокочет мотор, и послушная моей воле машина ложится в разворот.

Два круга - это четырнадцать минут. Заруливаю машину на старт, а сама время от времени поглядываю туда, где стоят командиры и начальники.

Как они оценивают полет? Дужнов машет рукой и показывает большой палец. С плеч словно свалилась огромная тяжесть. Выключаю мотор, подбегаю к инструктору и срывающимся голосом докладываю о выполнении задания…

В последующие дни отрабатываем элементы полета по кругу, тренируемся в пилотажной зоне. Иногда со мной летает Дужнов. Мелкий вираж, спираль, змейка, штопор, боевой разворот - все усваивалось постепенно.

Говорят, страсть к небу - самая высокая страсть. Наверное, так оно и есть. Человек, однажды испытавший счастье самостоятельного полета, никогда не изменит своей мечте. Если, конечно, в душе он - летчик.

Много писалось о призвании и мужестве авиаторов. Никто не станет спорить, что эта профессия немыслима без подвижничества и риска. Но нужно быть бесконечно влюбленным в небо, чтобы, пройдя через неудачи и потери, искренне сказать, как Антуан де Сент-Экзюпери: «Ни о чем не жалею. Я играл - и проиграл. Такое у меня ремесло. А все же я дышал вольным ветром, ветром безбрежных просторов».

Он употребил это кажущееся в чем-то приниженным слово «ремесло». Но он мог бы сказать и «ремесло поэта». Все дело в том, в чьих устах звучит это слово.

Марина Раскова заметила однажды: «Наше ремесло не хуже и не лучше любого другого - ремесла сталевара, каменщика, сеятеля. Только мы не можем жить без неба, и в этом, наверное, мы неизлечимо больны».

Видимо, так тоскуют по синеве птицы, и я понимаю Михаила Водопьянова, человека, так много сделавшего для Арктики, когда он в грустную минуту написал на фотокарточке одному моему знакомому: «Как жаль, что не [15] могу уже летать в Арктику». Он больше не водил самолеты в этот холодный край. И улыбка у него на фотокарточке немножко виноватая, словно он извиняется перед далекими зимовщиками, перед капитанами, идущими Карским морем, перед друзьями, перед радистами завьюженной Чукотки.

Совершив первый самостоятельный полет, я уже не мыслила свою жизнь без неба, без поющего на высоте ветра и стремительно летящих облаков…

Когда Николая Каманина совсем недавно спросили: «Какое самое яркое событие в вашей комсомольской биографии, ваше самое значительное дело в комсомоле?» - он ответил: «День, когда я впервые сам повел самолет. Как, по-вашему, это - событие? Было это в июле 1928 года. А в двадцать пять лет мне довелось участвовать в челюскинской эпопее».

Летчик никогда не забудет свой первый самостоятельный полет. С этого начинается его биография.

* * *

Видимо, не все у меня получалось хорошо. Дужнов однажды сказал:

- Летную программу до сих пор вы выполняли успешно. А вот с глубокими виражами что-то не клеится.

Я и сама чувствовала, что эта фигура пилотажа давалась мне с трудом, иначе говоря, не вытанцовывалась. То нарушался заданный угол крена, то терялась высота и возрастала скорость. После разбора полета я вновь садилась с Дужновым в самолет и повторяла на земле все элементы маневра. Михаил Павлович ровным, спокойным голосом объяснял, в каком положении должен быть относительно горизонта нос машины и козырек кабины, когда самолет выводится из глубокого виража. И приказывал подняться в воздух.

Понемногу росли уверенность, мастерство.

…Наступала осень 1939 года. Пожелтела трава, первый багрянец тронул соседний лес, поплыли в воздухе серебряные нити паутины, стали холоднее ночи, ярче заблестели звезды в густом черном небе. Кончилось лето, завершилась и моя учеба в аэроклубе. Выпускные экзамены я сдала с отличными оценками. Взволнованные, счастливые, замерли мы в строю, слушая приказ о присвоении звания пилота. [16]

Но к радости примешивалась и грусть. Распадалась наша замечательная семья. Виктор Любвин, Виталий Грачев, Николай Гусев, Владимир Чалов, Николай Косов и многие другие ребята уезжали в истребительные школы. Мне тоже хотелось с ними. Думалось, что в Осоавиахиме делать больше нечего и только военное училище сможет открыть дорогу в большую авиацию. Но девушек в военные училища не принимали. Я ходила словно потерянная, не знала, как быть дальше.

- Ну чего ты, Маринка, раскисла? - бросил мне как-то Дужнов. - И в Осоавиахиме тебе дороги не закрыты. Учись дальше, повышай мастерство. У тебя все впереди…

Выпускной вечер проходил в здании Ленинградского райкома партии, райкома комсомола и райисполкома на Миусской площади, А через неделю меня вызвал к себе командир отряда Иван Иванович Щербаков, впоследствии полковник, Герой Советского Союза. Учлеты глубоко уважали и любили его за непревзойденное мастерство и чуткость к людям и всячески старались подражать ему.

Щербаков еще раз поздравил меня с окончанием аэроклуба и объявил решение командования: меня и мою подругу Галю Турабелидзе направляли в Херсонскую авиационную школу Осоавиахима, готовившую летчиков-инструкторов и штурманов для работы в аэроклубах страны.

В Херсоне меня ждала большая неприятность: мандатная комиссия не пропустила меня по возрасту - мне еще не было восемнадцати.

Вернулась в Москву, помчалась в аэроклуб Ленинградского района. Снова со мной говорили Дужнов и Щербаков. По их совету я осталась в аэроклубе и через год одновременно с аттестатом зрелости получила диплом летчика-инструктора. Однако в тот момент будущее было для меня абсолютно неясным.

Дом на улице Горького

Я все- таки стала летчицей. Что помогло мне в этом? Собственное упорство? Но бывали минуты, когда я сомневалась в своих силах. Настойчивость? Ее тоже хватало далеко не всегда. [17]

И чем больше думаю, пытаясь ответить самой себе, чем тщательней перебираю мысленно те далекие месяцы и годы, тем упорнее подсказывает память одно имя - Раскова.

А рядом с ним два других - Гризодубова и Осипенко. Не будь этих трех чудесных женщин, не скоро бы, пожалуй, отошли в прошлое некоторые поговорки насчет курицы и бабьего ума, не скоро бы исчезли ухмылочки с лиц закоренелых скептиков, считавших, что женщина и авиация - понятия несовместимые.

* * *

Мы сидели с Лидой Максаковой на подоконнике и говорили о самом сокровенном. Я жаловалась подруге на судьбу.

- Обидно, Лида… Кончила пилотское отделение, а что толку? На Хасан не попала. К Халхин-Голу не успела… Другие воюют, а ты учись и учись. Кажется, этому не будет конца.

- Будет конец, Маринка. Найдется и для тебя интересное дело. Теперь, после полетов Гризодубовой и Расковой, все пойдет легче. Девчат в авиацию с каждым днем приходит все больше. Все мечтают о небе.

- Это верно… Узнать бы, что делает сейчас Раскова.

- Готовится к новым полетам. А почему тебя волнует этот вопрос?

- Скажу, только пусть это будет строго между нами… Я хочу стать летчиком-истребителем… Решила просить Марину Михайловну помочь мне.

- По-моему, это несерьезный разговор. Женщин в военные школы не принимают. Ты ведь прекрасно знаешь это.

- Знаю. Раньше не принимали. Но в жизни все меняется. Раньше женщины и героических перелетов не совершали! Будь что будет - я все же рискну.

Несколько дней после этого разговора я с тоской поглядывала на телефонный аппарат. И однажды решилась. Набрала нужный номер.

- Марина Михайловна! Вас беспокоит Марина Чечнева, ученица аэроклуба. Я бы хотела…

- Пожалуйста, приезжайте.

Раскова продиктовала свой адрес и объяснила, как быстрее и проще до нее добраться. [18]

Марина Михайловна жила на улице Горького, в доме, где ныне находится магазин подарков. Там и сейчас живет ее дочь Татьяна.