— А полицай в МТС был?
— А как же! Как у всех людей. Кулявый. Перегуда. Тот Володька и его сопливую корову Серафиму пас, ясное ж дело, с им самогонку лакал, Советскую власть клял.
— Откуда ты это знаешь? — спросил Рукасов.
— А о чем еще с полицией говорить-то? Не хвалить же власть?
— Логично, — одобрил Рукасов.
— За директора у нас был тогда механик Пахомов, — продолжала Зойка. — Сейчас дрожит, как кто приезжает, все думает, то его заарестовывать…
Рукасов подумал, что вот с ним непременно надо ему встретиться.
На второй день пребывания его в МТС родился подписанный Пахомовым и Броховой документ, изложенный на тетрадочном листке в косую линию.
«Справка.
Гражданин Васильцов М. И проживал в нашем хуторе с сентября по декабрь 1942 г. под чужой фамилией. Все это время он скрывал от местных жителей свою службу в РККА, вел аморальный образ жизни, сожительствовал с работницами МТС, вел пораженческие разговоры, выражая неверие в победу Красной Армии над фашистами. Неоднократно бывал в доме хуторского полицая, с которым вместе распивал самогон и ругал Советскую власть. Все вышеизложенное подтверждаем своей подписью».
Пахомов пугливо подмахнул эту бумажку, не вчитываясь. Только нерешительно сказал: «Вроде бы не вел он пораженческие разговоры». Но Рукасов посмотрел строго: «А другие утверждают, что вел».
И еще приписка была сделана: Жена репрессированного полицая Перегуды не отрицала, что пастух бывал в их доме, выпивал и мирно беседовал с ее мужем, хотя корову их досматривать мог бы и лучше.
Получив такой, как он считал, неопровержимый документ и похвалив себя за бдительность, Борщев снял копии со «справки», отправил их в райком и обком партии и настоял, чтобы дело Васильцова было немедленно рассмотрено на партсобрании.
…Трудно приходилось Максиму Ивановичу. На фронте, где внезапно и самым неожиданным образом менялась обстановка и каждый час мог стать для любого гибельным, Васильцов разучился удивляться. Ему казалось, это свойство останется при нем навсегда. Но то, что происходило теперь… Вот, например, Генка сочувственно пожимает ему руку, чтобы завтра под флагом принципиальности выступить на бюро:
— В суровые годы войны, когда миллионы советских людей жертвовали жизнью за нашу родную Отчизну, Васильцов отсиживался во вражеском тылу, прячась за коров! Его трусливое поведение, товарищи, граничило с прямым дезертирством, даже с предательством. Однако Родина простила Васильцова, доверив ему серьезную научную работу. Но разве оправдал он это доверие, товарищи? Он обманул партию, всех нас, скрыв позорные страницы собственной биографии. Нет, товарищи, с такими, как Васильцов, я бы не сел в один окоп…
— Погоди, Геннадий, — прервал Рукасова Макар Подгорный, — прежде чем обвинять, надо тщательно проверить факты. Справке, что ты зачитал, я не верю — в ней явные нелепости. Не могу, например, представить, чтобы Васильцов, как там говорится, пьянствовал с полицаем. Я точно знаю, да и многие могут это подтвердить, что Васильцов не пьет.
— Ну да, — насмешливо скривился Рукасов, — с нами, может, и не пьет. А вот с предателями — другое дело…
Васильцов не выдержал:
— Ты подлец! — вскочил он.
Эта вспышка произвела на членов партбюро плохое впечатление. Рукасов же сохранил полное спокойствие, не посчитал нужным отвечать на «личный выпад» и так разрисовал свой разговор с бывшим директором МТС, свою поездку, что внушил полное доверие к результатам проверки. Васильцова исключили из партии «за сокрытие правды», а его защитнику Подгорному объявили строгий выговор «за беспринципность».
Васильцов, чувствуя себя особенно одиноким, решил пойти к Новожилову, снять тяжесть с души, посоветоваться, что же делать дальше? Давно собирался, да все что-то мешало.
Он позвонил по телефону, но никто не снял трубку.
Было часа четыре дня. Дверь в знакомую комнату оказалась незапертой.
Владимир Сергеевич в одиночестве подремывал на диване, с красной резиновой грелкой на боку. Рядом, на стуле, выстроилась батарея пузырьков с лекарствами, примостился недавно переизданный том «Тихого Дона». Пахло госпиталем. На стене висела все та же цветная репродукция «Ворошилов на коне».
Прижался к окну широкий письменный стол с пузатыми ножками, стояли рыжеватый фанерный шкаф, бамбуковая этажерка со словно бы подкопченными фалангами. А на столе — две фотографии в светлых ореховых рамках: повзрослевшей Лили с матерью и Владимира Сергеевича в армейской форме.
Новожилов приоткрыл глаза, выглядел он изможденным. Оживился, узнав гостя.