– Нет, не сейчас.
– Когда же?
– Завтра. После работы, – отвечаю я вопреки здравому смыслу. Вопреки любому смыслу.
(Написано на стенке шкафа Бейли)
Глава 14
Когда я возвращаюсь, бабуля кружится по гостиной с палочкой шалфея, точно фея-переросток. Я прошу у нее прощения и говорю, что мне нехорошо и я полежу наверху.
Она замирает, не докружившись. Она точно чует, что дело нечисто, но отвечает: «Хорошо, Горошинка». Я извиняюсь перед остальными и желаю им спокойной ночи самым непринужденным голосом, на который способна.
Джо идет за мной из комнаты, и я думаю, что пора мне уже уйти в монастырь, в затвор, к сестрам.
Он дотрагивается до моего плеча, и я оборачиваюсь к нему лицом.
– Надеюсь, то, что я сказал в лесу, тебя не испугало… надеюсь, не из-за моих слов тебе так плохо…
– Конечно нет.
В его широко распахнутых глазах плещется беспокойство, и я добавляю:
– На самом деле, меня это очень даже обрадовало.
И это, разумеется, правда. Если не вспоминать, что сразу же после его признания я назначила свидание жениху своей мертвой сестры. И бог его знает, чем мы будем с ним заниматься!
– Хорошо. – Он гладит меня по щеке, и снова я пугаюсь такой нежности. – Потому что я схожу с ума, Ленни.
Хлоп. Хлоп. Хлоп. И я внезапно тоже начинаю сходить с ума. Похоже, Джо Фонтейн собирается меня поцеловать. Наконец-то.
Забудьте о монастыре.
Давайте начистоту: похотливая сторона моей натуры, о которой я и не подозревала, разрастается до невероятных размеров.
– А я и не знала, что тебе известно мое имя.
– Ты многого еще не знаешь, Ленни. – Он улыбается и прижимает указательный палец к моим губам.
Мое сердце улетает на Юпитер, но тут он убирает палец, разворачивается и уходит обратно в гостиную. Ого! Это то ли самый дурацкий, то ли самый романтичный момент в моей жизни. Я склоняюсь ко второму варианту, потому что я стояла там как чурбан, ноги у меня подкашивались, и я недоумевала, поцелует ли он меня наконец или нет.
Я совершенно не могу себя контролировать.
И мне не кажется, что обычные люди так проводят время траура.
Когда мои ноги снова обретают способность передвигаться, я иду в Убежище. К счастью, бабуля не учуяла в комнате никаких особенно несчастливых предметов, а потому оставила это место почти нетронутым. Особенно мне повезло, что она не стала передвигать вещи Бейли. Я сразу направляюсь к ее письменному столу и говорю с рисунком мамы-исследователя (раньше мы так иногда обращались к Полумаме).
Сегодня женщине на вершине горы придется превратиться в Бейли.
Я сажусь и говорю ей, как мне жаль. Говорю, что не понимаю, что со мной происходит, что с утра я первым делом позвоню Тоби и отменю нашу встречу. Еще я говорю, что совсем не хотела думать того, что подумала в лесу, и что я бы все на свете отдала, лишь бы она познакомилась с Джо Фонтейном. Что угодно. И потом я опять прошу у нее прощения, прошу дать мне знак, пока список моих непростительных мыслей и действий не стал таким длинным, что спасти меня будет уже невозможно.
Я смотрю на коробки. Знаю, что когда-нибудь мне придется ими заняться. Я делаю глубокий вдох, изгоняю все мрачные мысли из головы и берусь за деревянные ручки верхнего ящика. И сразу думаю про Бейли и про свое обещание не совать нос в ее дела. Я ни разу его не нарушила, хотя вообще-то я страшно любопытна. В гостях я вечно открываю аптечки, заглядываю за шторки душа, открываю ящики и шкафы при малейшей возможности. Но с Бейли я всегда придерживалась условий договора…
Договоры. Мы столько их заключали, и я столько их теперь нарушаю. А как насчет тех, что заключаются без слов, без мизинчиков, иногда даже бессознательно? Мою грудь разрывает от чувств. Какие там разговоры с рисунками! Я достаю телефон, набираю номер Бейли и нетерпеливо жду, когда она закончит цитировать Джульетту. У меня пылают щеки, и внезапно я слышу собственный голос: «Что случается с сопровождающим пони, когда скаковая лошадь умирает?» В моих словах столько ярости и отчаяния, что мне сразу же хочется (какая нелепость!) стереть сообщение, чтобы сестра его не услышала.