Маркус. Он уже ушел.
Неловкое молчание.
Маркус. Честно говоря, ему сейчас неважно. Ни разу не видел, чтобы он так переживал из-за девчонок. Да и вообще…
Ленни (чуть не плача). Ты скажешь ему, что я звонила?
Маркус. Договорились.
Неловкое молчание.
Маркус (нерешительно). Если он правда тебе нравится, не сдавайся.
Гудки.
В этом-то и проблема: он нравится мне до смерти. Я делаю экстренный звонок Саре, чтобы она пришла в ресторан во время моей смены.
Обычно, готовя лазанью, я невозмутима, как буддийский монах. Вот уже четвертое лето, четыре смены в неделю, восемь порций за смену. Я подсчитала, что на настоящий момент приготовила 896 порций лазаньи. Это мой способ медитировать. Достав слипшуюся массу из морозилки, я с точностью и терпением хирурга отделяю один лист от другого. Погружаю руки в рикотту, потом в специи и перемешиваю, пока смесь не станет легкой, точно облачко. Нарезаю сыр тонкими, как бумага, пластинками. Приправляю соус так, что он поет от счастья. А потом слой за слоем собираю идеальную лазанью. Мои лазаньи совершенны, как сонеты.
Но сегодня я чуть не отрезала себе палец теркой, уронила тесто на пол, передержала на плите пасту, насыпала в томатный соус гору соли, и, видя все это, Мария берет эту работу на себя, а меня отправляет начинять канноли: задание, с которым справится и последний кретин. Мы стоим бок о бок, и мне страшно неловко. Для посетителей время еще слишком раннее. Мы на кухне вдвоем, и она превращается в филиал желтой газеты. Мария – что-то вроде городского глашатая, она без умолку трещит о последних скандальных новостях Кловера и, конечно, не обходит вниманием и похождения местного Ромео. Моего дяди Бига.
– Как он поживает?
– Ну, так…
– Все про него спрашивают. Раньше, спустившись со своих деревьев, он каждый вечер заглядывал в салун. – Мария помешивает соус в огромной кастрюле – точь-в-точь ведьма со своим котлом, – а я пытаюсь незаметно выбросить куда-нибудь еще одну испорченную вафельную трубочку. Мало того, что у меня сестра умерла, так я еще и больна от любви. – Без него это место совсем уже не то. У него все хорошо?
Мария убирает с влажного лба темный завиток и с раздражением смотрит на растущую гору сломанных трубочек.
– Более или менее, как и у всех нас. Теперь он после работы идет домой, – отвечаю я и умалчиваю о том, что за вечер он выкуривает три ящика травы, чтобы заглушить боль. Я все поглядываю на дверь, надеясь, что вот-вот она раскроется и на пороге появится Джо.
– Я тут слышала, что на днях у него на дереве появилась гостья, – нараспев сообщает Мария, привычно переключаясь на сплетни.
– Быть не может! – Я прекрасно знаю, что, скорее всего, так оно и есть.
– Точно. Ты же знаешь Дороти Родригез? Учительница начальных классов. Одна птичка мне напела, что они с Битом вечером поднялись в бочке на дерево, и, ну ты понимаешь… – Она лукаво подмигивает. – Устроили пикник.
– Мария, это же мой дядя! – в отчаянии умоляю ее я.
Мария смеется и переходит к обсуждению других парочек в Кловере, пока наконец на кухню не вплывает Сара. Выглядит она так, словно ограбила склад тканей с узором в огурцы. Она встает в дверном проеме и поднимает руки, сложив пальцы знаком мира.
– Сара! Ты выглядишь в точности, как я двадцать – ах нет, уже почти тридцать! – лет назад, – говорит Мария, направляясь в холодильную комнату.
Я слышу, как за ней хлопает дверь.
– Что у тебя стряслось? – спрашивает меня Сара. За ней словно вошел теплый летний день: волосы ее еще влажные после купания.
Когда я позвонила, они с Люком «работали» над какой-то песней в ущелье Флайинг-Мэн. Она обнимает меня через прилавок, и я чувствую запах речной воды.
– А кольца на пальцы ног ты надела? – Я пытаюсь оттянуть момент признания.
– Естественно. – Она поднимает ногу в цветастой штанине, чтобы показать мне.
– Впечатляет.
Сара прыгает на стул и кидает на прилавок свою книгу «Написанное на теле» авторства Элен Сиксу.
– Ленни, эти французские феминистки в сто раз круче тупых экзистенциалистов. Я так прониклась их идеей jouissance. Оно означает трансцендентный восторг, о котором, я уверена, вы с Джо все и так знаете. – Она взмахивает невидимыми барабанными палочками.
– Знали, – поправляю я ее с глубоким вздохом и готовлюсь услышать худшее в истории – «А ведь я предупреждала».
– Но вчера… – Она недоверчиво трясет головой, пытаясь переварить новость. – Вы так резво сбежали с репетиции, что нас всех просто затошнило от бесспорных, неопровержимых, безошибочных признаков истинной любви, которая так и сочилась из ваших тел, что стремились друг к другу с силой магнитов. Рейчел чуть не взорвалась. И это было прекрасно! – И тут Сару осеняет. – Нет, только не это!