Она приветствует меня с торжествующей улыбкой на лице, а потом дерзко взмахивает светлыми волосами, обнимает его за талию и отворачивается.
Сердце мое словно отпинали в дальний угол тела. Хорошо, хорошо, я поняла, хочется заорать мне в небеса. Я поняла, каково это. Усвоила урок. Осознала последствия. Я смотрю, как они рука об руку входят в кинотеатр, и жалею, что у меня нет ластика: я бы тут же стерла Рейчел из этой сцены. А еще лучше, если бы у меня был пылесос. Я бы высосала ее из его объятий, со своего места в оркестре. Навеки.
– Давай, Ленни, поехали отсюда, – говорит знакомый голос. Сара все еще существует. Она разговаривает со мной, поэтому, видимо, я тоже существую.
Я смотрю вниз на свои ноги и понимаю, что стою на земле. Теперь мне нужно двигать ими, сначала одной, потом другой, и так дойти до Тоски.
Мы едем домой, и нет никаких звезд, никакой луны. Только тусклая темно-серая чашка вместо неба.
– Я стану первым кларнетистом, – говорю я.
– Ну наконец-то.
– И не потому что…
– Знаю. Потому что ты скаковая лошадь, а не какой-нибудь отставший пони.
Сара говорит это безо всякой иронии в голосе.
Я опускаю стекло, и холодный воздух отвешивает мне пощечины, пока я не перестаю соображать.
Глава 31
(Написано на листке бумаги, найденном под большой ивой)
Мы с Сарой передаем друг другу бутылку водки, полусвесившись из окна Убежища.
– Может, прикончить ее? – предлагает Сара. Слова у нее во рту слипаются в один большой комок.
– Каким образом? – Я делаю огромный глоток водки.
– Яд. Лучший вариант. И обнаружить сложно.
– Давай и его отравим. И его тупых роскошных братьев, – слова вязнут у меня на нёбе. – Он даже неделю не подождал, Сара!
– Это ничего не значит. Ему больно.
– Боже, как он мог выбрать ее?
Сара трясет головой:
– Слушай, я видела, как он смотрел на тебя через дорогу. Как сумасшедший. Совсем помешался, как тигр из Толедо. Знаешь, что я думаю? Он обнял ее только из-за тебя.
– Пусть еще сексом с ней займется из-за меня!
Ревность терзает меня, как бешеный пес. Но это еще не самое худшее, и даже раскаяние – не самое худшее. Самое ужасное – что я постоянно вспоминаю тот день на лесной постели. Какой беззащитной я себя чувствовала и как мне это нравилось. Как хорошо было быть собой и быть вместе с ним. Чувствовала ли я когда-нибудь такую близость? Хоть с кем-нибудь?
– Можно мне сигарету? – Я лезу в пачку, не дожидаясь ответа.
Сара заслоняет свою сигарету рукой, зажигает об нее другую и протягивает мне. Я затягиваюсь, кашляю (мне наплевать), затягиваюсь еще раз (на этот раз успешно) и выдуваю ленту серого дыма в ночное небо.
– Бейлз бы знала, что делать, – говорю я.
– Да, – соглашается Сара.
Мы молча курим в свете луны, и я понимаю кое-что, что никогда не смогу сказать Саре. Есть и другая, более глубокая причина, почему мне не хотелось проводить с ней время. Она – не Бейли, и это невыносимо. Но я должна это вынести. Я прислушиваюсь к речной музыке, к ее постоянному шуму и уношусь мыслями вместе с речным потоком.
Через несколько минут я говорю Саре:
– Можешь забрать мой карт-бланш.
Она склоняет голову набок и улыбается так, что меня окатывает теплой волной:
– Договорились.
Сара тушит сигарету о подоконник и соскальзывает на кровать. Я тоже тушу свою, но остаюсь на месте смотреть на сияющий бабушкин сад и вдыхать головокружительные ароматы, которые прилетают к окну на крыльях бриза.
И тогда меня осеняет. Какая блестящая мысль! Надо поговорить с Джо. Надо хотя бы попытаться объяснить. Но для этого мне потребуется помощь.
– Сара, – говорю я, опрокидываясь на кровать. – Розы. Это же афродизиак, помнишь?