Из золотистых веснушек и золотистого пуха волос — смотрят на неё и в небо глаза Кроля.
— Спасибо, — говорит Дора Небу, — что похожа на Кроля.
Лишь тельце — в мать, узенькое, складненько, маленькое, что, может, и хорошо — девочка же!
Чуть в стороне ещё две коляски — по обыкновению подкинули ей малышей. И в песочнице дети играют — Мадленина Даша среди них. Дора следит за ними, но теперь её чувства ко всем остальным, детям совсем не те, что испытывала она когда-то, когда Кати не было. И нос им вытрет, и руку с песком отведёт, чтобы не бросила та рука песок в чужие глаза, но что-то тугое и нетающее возникло между нею и другими детьми: они — чужие, а Катя — плоть от плоти.
— Спасибо, — бормочет Дора, когда Катя улыбается ей, или хватает и тянет её волосы, или бьёт по погремушке, висящей над коляской.
«Спасибо» — теперь главное слово в Дориной жизни.
Стёп лежит под коляской, сложив свои уши шалашиком, и сторожким взглядом поводит вокруг. Стоит кому-то хоть на шаг приблизиться, он начинает рычать.
Никто не учил, а вот, поди ж ты, не лает, понимает — разбудить может. Никто не учил, а понимает: это их с Дорой собственное, не коснись… Рычит. И тот, кто рвётся к Доре, нетерпеливо говорит: «Подойди ж ты, наконец. Ещё укусит. Кто подумал бы, что таким львом вырастет?»
Дора подходит, разговаривает, разрываясь от гордости, — смотри-ка, все видят, внучка у неё есть, и её пёс защищает её внучку от всего мира.
Катя росла быстро. Вот стала ползать по песку. Теперь и вовсе трудно пришлось другим детям и родителям. Дора вынуждена была посадить Стёпа на цепь.
Он обиделся. Выл, бесновался, когда кто-то из взрослых подходил к песочнице и склонялся, как ему казалось, над Катей. Он хотел служить службу — оберегать Катю от всего мира.
А однажды, когда мальчик, ровесник Кати, ударил её игрушкой по голове, Стёп сорвался с цепи. Ещё мгновение, и он впился бы в ребёнка. К счастью, Дора успела схватить его за ошейник. «Смотри, дома будешь сидеть», — выговорила она ему.
Чем старше становилась Катя, тем больше млела Дора. В состояние необыкновенное погружалась в те минуты, когда Катя обхватывала её за шею или целовала. Даже Соне Ипатьевне не сумела бы высказать словами истому, сладость, благоговение.
Естественно, Виточка спешила разрушить эти сладкие мгновения её жизни.
— Посадите ребёнка на место, — говорила она своим переливающимся жёсткой музыкой голоском.
— Чего вы всё тискаете Катю?
— Кто разрешает вам целовать её?
А ну, ведите её домой. Хватит ей гулять.
На робкие Дорины возражения — «Солнце же самое тепло…» Виточка отвечала:
— Обойдётся и без солнца.
В эти моменты клубок, в который свёртывается ненависть к Виточке, начинает пухнуть, и возникает дрожь, перебрасывающая ненависть во вселенную.
Но Дора не поддаётся. Спешит справиться с ненавистью, загоняет внутрь. И в другой раз, если Виточка поблизости, разыгрывает равнодушие к Кате, лишь бы девочку не увели, не отобрали. Она и без объятий, и без поцелуев обойдётся, главное — ребёнок туг, рядом, — смеётся, смотрит на неё из веснушек и золотистых кудряшек.
И, может быть, так и тянулось бы много лет, если бы Виточке не пришла в голову идея отобрать у неё квартиру.
— Почему у вас две комнаты, а у нас — одна-единственная, да ещё и в общей квартире? — спросила как-то Виточка, когда Дора гладила пелёнки у неё в доме. — Нас — трое. Разве не честнее было бы обменяться с нами?
В первый раз за все годы Кроль охнул в несогласии.
— Ты что, Виточка? Для матери квартира — всё. И у неё вон сколько животных! — поспешил он остановить разговор.
Виточка фыркнула:
— Ты совсем сбрендил. Сравнил животных и людей!
Отдать свою квартиру? Ту, что подарил ей Егор Куприянович?!
Нет, по-другому: отдать квартиру этой — «с картинки»? Чтобы в ней она ела Кроля?