Зато слева на грани видимости большую дорогу увидел! На обратном пути над ней пройду, гляну, что и как. А пока держу курс на север.
А ещё через двенадцать минут улыбнулся и пошёл на снижение — судьба решила обнадёжить, впереди внизу обнаружил застрявший в камышовых зарослях так знакомый мне пароход…
Если бы не тонюсенькая струйка еле различимого дымка из пароходной трубы, подумал бы, что и нет никого на корабле. Слишком уж безжизненным он сверху выглядит. И точно так же на берег выброшен прошедшим штормом. Отказала машина? Скорее всего. Или поломка рулевого управления. Других причин быть не может. Наверное. Всё-таки далёк я от морских дел, не специалист.
Пролетел над закопчённой трубой, развернулся. Высота небольшая, метров десять. Сделал ещё один проход и снова развернулся. Почему никто не выскакивает, руками не машет? Должны же внизу рёв мотора услышать? Или оглохли там все?
Третий проход над палубой тоже ничего не дал, пусто внизу. И только на четвёртом проходе из всех щелей наружу полезли люди. Хлынули в самом буквальном образе, словно тараканы, одним сплошным потоком и заполонили все свободные места.
Ишь, обрадовались. Руками машут. Изотова увидел. О, на берегу полосу мне кинулись от мусора расчищать. Покружил минут пятнадцать, подождал, пока закончат, да и приземлился.
Сказать, что полковник обрадовался, это ничего не сказать, обниматься принялся, чуть ли не слезу пустил. Не ожидал от него настолько выраженных чувств. Понимаю, я и сам рад, но не до такой же степени? Хотя-а, если подумать, а что бы с ним государь сделал, если бы он меня потерял? Голову бы не снял, но вот охранять белых медведей точно бы отправил…
Кстати, после всеобщей радости команда парохода резко отделилась от пассажиров. И настроение у матросов, это отлично видно, подавленное. Ещё и бурчат что-то, поглядывают в нашу сторону с явной злостью. Только собрался Константина Романовича подробно расспросить, узнать, как они шторм пережили, почему тоже на берегу оказались, отчего команда зверем смотрит, да не успел. Опередил меня Изотов.
— А ведь я чуть было не приказал расстрелять нашего капитана, — обмолвился чуть позже полковник, когда поутихла радость встречи и когда мы сидели у него в каюте. — Команда парохода воспротивилась, чуть ли не взбунтовалась. Пришлось отложить это дело до разбирательства в вышестоящей инстанции. Сидит сейчас у меня под арестом, мерзавец. Это же нужно такое было удумать, баржу с людьми ради собственного спасения бросить!
Константин Романович встал, выпрямился, одёрнул китель, подбородок задрал. И взгляд такой… Строгий. — Прощения не прошу, потому как прекрасно понимаю степень своей вины. Не уследил.
— Полноте, господин полковник, — растерялся и тоже поднялся. — У него же другого выхода не было. Или обрубить буксир и пожертвовать малой частью людей, но спасти пароход с командой и пассажирами, или держаться до последнего и всем вместе идти на дно! Я бы и сам, признаюсь откровенно, на его месте поступил точно так же.
— Что вы такое говорите, Николай Дмитриевич, — ошалел Изотов. — Неужели и правда так бы поступили?
— Правда, — ответил со всей возможной твёрдостью и убеждением в голосе. Как-то не вяжется сегодняшний полковник с тем недавним, который бомбы в бандитов бросал. Или это другое? Да и ладно, нет у меня желания с его мотивами разбираться. Поэтому просто добавил. — Так что выпускайте нашего капитана из заточения, нам ещё отсюда как-то выбираться нужно. Заодно и послушаем, что он скажет…
— Думаете? Признаться, с такой точки зрения я не рассматривал произошедшую ситуацию…
— Потому что вы сухопутный человек, Константин Романович, — хмыкнул я. — А море диктует свои законы, подчас весьма суровые. И порой заставляет принимать безжалостные решения, жертвовать малым ради спасения большего…
— Как и небо, полагаю?
— Как и небо, — согласился с полковником. — Тоже ведь достаточно непредсказуемая стихия.
— Выпущу я капитана. Думаю, переживаний ему хватило, — кивнул головой Изотов.
Ничего на это не ответил, потому что отлично понимаю полковника и мотивы, заставившие его так поступить. И догадываюсь… Нет, знаю, почему он именно капитана делает крайним. Потому что тоже вину свою чует. Потому что проворонил, потому что позволил капитану поступить именно так. Не воспротивился его решению. Пусть и не знал о нём, но, случись непоправимое, разбираться в столице никто не станет, головы у всех полетят. Вот и назначил загодя стрелочника…