Ну и как, позвольте спросить, определить в этом хаосе возможную слежку? Тут бы носильщиков со своим багажом не упустить. Вот и приходилось поспешать, стараясь не отстать от раздвигающих народ громогласных крепких мужиков, попутно оглядываясь на своих спутниц, то и дело приказывая этим вокзальным служителям с медными бляхами на груди и в белых когда-то, а теперь грязно-серых фартуках, немного притормозить.
Так что не до обнаружения мне было, как бы я ни старался за всем уследить. И за спутницами, не дай бог, отстанут и их кто-нибудь обидит, и за громогласными носильщиками, и за багажом, само собой.
Но поскольку старался проделать это как можно незаметнее для своих весьма очаровательных спутниц, то старание моё никаких положительных результатов не принесло. Об отрицательных лучше не упоминать — утверждать, что я не переживал и не волновался, значит погрешить против истины.
Но моё волнение спутницы списывали на вполне объяснимые факты, и сами же и находили его причины, старательно успокаивая меня в коротких паузах меж раздаваемых указаний нашим вокзальным церберам.
Я старательно поддакивал и радовался, что изображать волнение мне не требовалось — актёр из меня, как я уже успел убедиться, никудышный. На короткой дистанции ещё мог кого-то ввести в заблуждение, а вот на длинной, увы, всё моё лицедейство сразу же вылезало наружу.
В окружении носильщиков мы проследовали к вагонам первого класса. Здесь, словно по мановению волшебной палочки, горластые и наглые мужики враз присмирели, притихли и теперь уже они держались позади нас, старательно подстраиваясь под короткий шаг моих спутниц. Да ещё и вид делали усталый до ужаса, только что не задыхались от непосильной ноши. Словно не тележки груз везли, а именно они его и тащили на своих широких плечах. Цирк.
Здесь, среди чистой публики, я ещё раз убедился, насколько известной и популярной личностью была баронесса. То и дело она отвечала на приветствия каких-то расфуфыренных и незнакомых мне дам, кивала то вежливо и чопорно, то небрежно в ответ кланяющимся ей мужчинам. Последние окидывали меня оценивающими взглядами и в зависимости от высоты своего собственного положения или недоумённо хмурились, или глядели весьма снисходительно. А то и вообще презрительно. Наверное, принимали меня за нищего содержанца-альфонса или дальнего бедного родственника, которого его богатая покровительница по какой-то одной ей понятной прихоти намеревается впервые вывезти за границу. Показать мир, так сказать. Или похвастаться им, такое тоже вполне вероятно.
Неужели я настолько бедно выгляжу, поневоле закралась в мою голову мысль. В который уже раз оглядел свой новый мундир, скосил глаза на погоны и ничего крамольного не увидел. Чушь какая! После чего решительно выбросил из головы и свои сомнения, и чужие оценивающие взгляды. В другом тут дело, в мундире. А и верно, я тут один единственный среди них в форме, все остальные в гражданском платье.
Стоило нам только приблизиться к нашему вагону, как стоящий у открытого прохода с важным и вальяжно-барственным видом проводник угодливо согнулся в поклоне и с заискивающей улыбкой очень вежливо попросил предъявить билеты. Получив и проверив оные, тут же предложил проводить новых пассажиров до наших купе, но тут уж резко воспротивились носильщики. С самым решительным видом они похватали наши чемоданы и бесцеремонно полезли в тамбур, предварительно убедившись в свободном проходе. Ещё бы! Кто же за просто так будет упускать хорошие чаевые?
Купе наши располагались одно подле другого. Пока дамы устраивались в своём, я прошагал по пушистой красной ковровой дорожке до своей двери и перешагнул порог. Указав топающему за мной носильщику на своё место, отступил в сторону и кивком головы поздоровался с заселившимся уже пассажиром. Соседом моим оказался человек в хорошем и богатом на первый взгляд партикулярном платье, возрастом этак лет за тридцать, с покрытыми седой изморозью висками.
Сосед сидел у окна и вглядывался в толпу на перроне, словно высматривал там кого-то. При этом он аккуратно сдвинул в сторону бархатную, салатового оттенка занавеску, глядя на которую сразу понимаешь, насколько она тяжёлая. Недаром золотистого цвета планка, удерживающая эту красоту, дугой прогнулась. При моём появлении попутчик встал и отзеркалил приветствие, вопросительно уставившись на меня. А я, дождавшись пока старший из носильщиков определит мои вещи на указанные мной же места, вручил ему оговорённую заранее плату, присовокупив щедрые чаевые за услужливость. Проводив взглядом вышедшего в коридор вслед за товарищами человека, развернулся и представился соседу уже по полной форме, как того требовал мундир и приличие.