Хотя, по большому счёту, со следами я перестраховался — к маленькому дровянику неподалёку от меня была протоптана хорошая тропа. Ну да лучше не хуже, лучше перебдеть, чем по голове получить бутылкой. Учёный я теперь.
Почему не ушёл? Так бумажник-же! И сюртук с сапогами. Оставлять своё добро в чужих руках просто нельзя. Тем более бумажник, в котором и могут оказаться интересующие меня бумаги. Должен же я узнать, кем был мой сосед, куда ниточка тянется?
Вот и ждал, и дождался. Теперь бы не выдать себя раньше времени, дождаться, пока хозяин в избушку зайдёт, убедиться в том, что он вернулся один, без полиции, и тогда уже начинать действовать.
Надеюсь, обнаружить меня будет трудно. Специально выбирал такое место среди деревьев и кустов, на фоне которых серое пятно моего тулупа терялось бы. Поэтому не стал укрываться за елями, а предпочёл густой ольховый подрост. Вдобавок солнце находится у меня за спиной, но меня в кустах не подсвечивает, а вот глаза смотрящему в эту сторону ослепит. Затолкал себя в сплетение тонких стволиков, чтобы уж наверняка замаскироваться, и замер в ожидании. Хорошо, что тулуп настолько толстый и жёсткий, и можно слегка расслабить ноги и как бы повиснуть на руках, перенести часть веса тела на сам тулуп. И он пока удачно справлялся с возложенной на него задачей, держал мой вес. И поясница разгрузилась, почти перестала болеть. Даже обдумал сложившуюся ситуацию, нужно же решить, что дальше делать? Очевидно, что операция провалилась, силовики облажались в очередной раз, и я просто чудом остался в живых.
И что дальше? А ничего. Всё будет зависеть от полноты присвоенного бумажника, то есть от количества в нём денег. Будут они, значит, смогу вернуться домой. Нет — придётся мудрить и добираться на перекладных. Другие варианты отсутствуют. Документов нет, и это огромный минус. Обратиться в местный жандармский отдел можно, но есть ли в том смысл? Чужой я для них и звать меня никак. Как бы хуже не было. Пока разберутся, столько воды утечёт. Если будут, конечно, разбираться. Дураков везде хватает, упрячут за решётку до морковкиного заговенья, и всё. Потом, конечно, найдут оставленный в купе багаж, проводник спохватится — куда это пассажиры делись? Запросы разошлют. Но когда это будет? Возможно даже, что не в Варшаве, а где-нибудь на конечной. Жандармы сопровождения спохватятся? Ага, но верится в это с трудом.
В общем, лучше всего домой вернуться. Остыну, подлечусь, тогда можно будет и о мести подумать. Прощать баронессу, а тем более княгиню, даже не думал. И на этот раз сделаю всё сам…
Горбун приблизился, и оказалось, что никакой он не горбун, это у него котомка такая, на горб похожая. Висит она на спине, сливается цветом с полушубком, вот я и ошибся. А ещё у него за спиной ружьё стволом вверх висело, и этот факт заставил меня сильно насторожиться.
Всё, пора! Дверь избушки захлопнулась за хозяином, и печка внутри обрадовалась притоку свежего воздуха, довольно пыхнула клочком сизого дыма из оголовка трубы. Словно сигнал мне подала, мол, пора! Я и заторопился вперёд. Тулуп пришлось сбросить, очень уж он громоздкий был. А мне сейчас требовалась мобильность, каждая секунда на счету. Пока он со света в тёмной избушке проморгается, пока моё отсутствие обнаружит — есть у меня десяток секунд. А ещё он наверняка растеряется на какое-то мгновение и оттого про своё ружьишко забудет.
По своим же следам в несколько длинных прыжков долетел до входной двери, и ни мороз, жадно лизнувший обнажённый торс, ни глубокий снег не смогли мне помешать. Тормозить перед дверью не собирался, так и ворвался внутрь домика на полной скорости, голый по пояс, перемотанный импровизированным бинтом, и с пистолетом в распухших пальцах. И сразу за порогом налетел на только что скинувшего полушубок обходчика, протянувшего руку, чтобы повесить одёжку на вбитый в стену гвоздь. Столкнулся с ним грудь в грудь. Ну, почти, у меня-то руки перед грудью были, вот я ими и толкнул мужика, откинул его на пол. Наклонился, перехватил вскинутые в защитном испуге руки, прижал их крест-накрест к груди хозяина, придавил левой рукой тонкие запястья, лихорадочно соображая, что же меня только что настолько смутило, что я на какое-то мгновение растерялся?