А он уже и не держится в воздухе, опускается и опускается ещё ниже! Падает высота, уменьшается скорость. Искусство заключается в том, чтобы их согласовать, чтобы в момент приземления планер ещё как бы летел. Тогда и касание будет мягким…
Пришлось пересиливать себя, на какое-то мгновение прекратить тянуть ручку, чтобы скорость дальше не падала. Да, быстрее высоту потеряли, но сохранили чуток скорости!
Самые восхитительные мгновения, когда вот она, земля, когда трава под машиной начинает сливаться в сплошную размытую зелёную ленту. Если смотреть рассеянным взглядом, конечно. Потому что так высоту проще определять и момент касания.
Гашу вертикальную рулями высоты, тяну соразмерно ручку на себя. Вот он где пригодился, запас скорости!
У меня же колёса, ни в коем случае про них забывать нельзя. Зацепишься за траву на большой скорости, да и кувыркнёшься через нос запросто. А мы непривязанные, можем так просто не отделаться. Вот ещё одно, о чём подумал, но не успел сделать. Ладно я, у меня есть ремешок привязной, а пассажир? Он без привязи сидит. Ну и я с ним за компанию.
Сядем, закатимся в ангар и первым же делом прикажу привязные ремни сделать. И луг полностью выкосить. Управляющему сено нужно было? Вот пусть и выкручивается!
Ещё ниже… Ещё…
За спиной усиливается шорох и скрип травы, это колёса опустились в набегающую траву. Режут её, раскручиваются и шуршат. По позвоночнику прокатывается морозный ком — а ну как намотают на себя сейчас травы и зацепятся? Кувыркнусь же!
И тут же забываю о страхе, делаю свою работу!
Ручку на себя… И без крена, без крена, клятый ветерок! Ещё чуть-чуть на себя… Шкура на капоте кабины задирается кверху, закрывает горизонт… В плечи больно вцепляются отцовы руки, и я от неожиданности дёргаю рукой! Сердце замирает — ща как шмякнемся! И, касание…
Вдвоём не одному, сели чуть жёстче. Да и то не настолько жёстче, как думал — калёные пружинные стойки самортизировали, погасили перегрузку. Тряхнуло, конечно, но терпимо. И остановились почти сразу же, в траве завязли.
— Ну, сын! Ну, Колька! Видела бы нас сейчас Ксюша, царствие ей небесное, вот обрадовалась бы, — снова вцепился мне в плечо отец. И вцепился ободранной рукой, нещадно запачкал рубаху кровью. — Как она гордилась тобой всегда! Да ты, наверное, того и не помнишь?
Покачал головой, говорить ничего не стал, как и оглядываться. Побоялся, что глаза меня выдадут…
— Ну? Чего сидим? Кого ждём? — не унимался за спиной отец. И пихал, пихал меня в плечо. — Вылезай давай. Да и я разомнусь, а то затекло уже всё!
— Ждём, когда коляска подъедет. Прицепим верёвку, пусть нас назад буксируют. Или ты своими ногами идти хочешь?
— Пусть буксируют. И распорядись, чтобы выкосили здесь всё. А то, видишь, руку ободрал, — и показывает мне свои окровавленные пальцы.
— А нечего, потому что, за траву было хвататься, — пробурчал. Испортилось у меня настроение почему-то. Наверное, потому, что про матушку упомянул? А я-то её не знаю! Снова придётся на потерю памяти ссылаться… — Рубаху мне всю искровянил…
— Что рубаха, пустяк. Постирают, — не унимается отец. — Ты такую штуку придумал и сделал, которой и за границей нет! Поверь, уж я-то там многое чего видел. И на представления с самолётами ходил. Но такого, как у тебя, даже там не сумели придумать! Нет, тебе обязательно дальше учиться нужно!
— А пока я учусь, моё изобретение другие запатентуют, — положительно, моё настроение всё сильнее скатывалось в чёрный сектор.
— Какие ещё другие? — воскликнул отец. — Завтра же… Нет, сегодня же пошлю Игната в город. Пусть вызывает из столицы нашего стряпчего! Оформим привилегию на изобретение, и учись себе дальше спокойно!
— Скажи, отчего маменька умерла? — не выдержал и спросил. — И давно ли? А то я ничего не помню. И откуда эта появилась?
— Не эта, а Дарья Александровна, — мягко поправил меня отец. — И появилась она, как ты изволишь выражаться, год назад. Понимаешь, мне ведь одному очень тяжело после смерти Ксении приходилось. А тут Дарья, девочки её от первого брака опять же. Всё в доме веселее стало. Ты ведь из своей комнаты не выходил всё это время, а мне одному каково со всем справляться?
— Отец, я всё понимаю, — оборвал его излияния. Ну не хватило у меня выдержки их выслушивать. Похоже, что-то во мне от парнишки всё-таки осталось! — Ты мне скажи, когда мама умерла?
— Три года тому, как преставилась от чахотки…
— Что? И воды не помогли? Или ты с ней туда не ездил? — вырвалось, прежде чем успел подумать. И только потом спохватился. Не я это, а парнишка брякнул!