— Может быть, кто-то другой, более опытный и старший подсказывает тебе все эти мысли? Кто? Учителя? Нет, Степан говорил, это у тебя началось ещё раньше, до их прибытия в усадьбу. Тогда единственное, что можно предположить, это появление нового товарища? Ты должен, просто обязан меня с ним познакомить. Пойми, это и в твоих интересах тоже! — и тут же совершенно не к месту добавил. — Всё-таки ты мой сын…
— Знаешь, — после короткой паузы я медленно, с расстановкой начал говорить. — Всё то, о чём ты сейчас говоришь, я забыл. Погоди, не перебивай. Дело в том, что после падения с крыши сарая я потерял память. Полностью. Не знаю, что именно докладывал тебе дядька, но… Что?
— Ты никогда не называл Степана дядькой…
— Вот ещё одно доказательство того, что я говорю правду. Потеря памяти — страшное дело. Пришлось всё учить заново. Я не помнил, как меня зовут, забыл всё, тебя, мать, семью. Степан помог, рассказывал мне днями и ночами про моё детство, юность, про привычки и проделки, про увлечения. Кстати, он точно так же обратил внимание, что я переменил своё отношение к Удомским. И что перестал общаться с Сержем и Жоржем. А про дуэль он тебе доложил?
— Доложил, — кивнул отец.
— И учителей для того нанял, чтобы если не вспомнить, то заново узнать всё забытое. Хотя, — пожал плечами, — Всё узнать за столь короткое время невозможно.
— Постой! — вскочил на ноги отец. — Откуда тогда ты взял все эти знания, как строить планер и самолёт? И эти умения в работе с деревом и металлом? А переделка автомобиля в этот твой самолёт? Откуда?
— Да было бы что там переделывать, — отмахнулся. — На самом деле все эти знания просто сами по себе возникают у меня в голове. Вот только что ничего не было, и вдруг появилось. Как-то так. Сам порой удивляюсь, откуда всё берётся?
— Допустим, — внимательный взгляд отца пронизывает до печёнок. — Слышал я о подобных твоему случаях. Но никогда в такое не верил. Если бы своими глазами не видел, то… Не знаю, не знаю… Хорошо, принимаю, но не понимаю, как такое возможно. А теперь ответь мне, почему мой сын и единственный наследник настолько редко посещает церковь? Я ни разу не заставал тебя за молитвой, ты даже лба не крестишь, когда за стол садишься! Почему? У тебя нелады с Церковью? Неужели ты всё-таки поддался влиянию этих безбожников, Жоржу с компанией?
Вот я и вляпался! А ведь сколько раз Степан мне напоминал о посещении храма? Точно уж не один и не два. А сколько выговоров я от него получил в своё время? Много…
Правда, стоило только приехать отцу, как все его увещевания закончились. Посчитал свой долг воспитателя выполненным? Свалил всё на семью и умыл руки? Молодец, а я теперь огребаю за свою забывчивость…
Хорошо, когда есть на кого вину свалить. Увлёкся строительством и обо всём забыл, и уж не Степан в этом виноват точно. Оправдывает ли это меня? Отнюдь! А что-то отвечать нужно, отец ждёт…
— Виноват, каюсь, — самое лучшее будет сказать, как оно есть. — Настолько загорелся самолётом, что обо всём забыл. Просыпаюсь, только о том и думаю, как сделать его лучше. Чтобы летал дальше и дольше, чтобы грузов много поднимал, пассажиров побольше. Насчёт моторов тоже мысли из головы не выходят. Закрутился! Завтра же и схожу.
— Вместе сходим, — улыбнулся отец. — Ну а теперь расскажи, что ты там насчёт приобретения земли под столицей говорил…
Сгоревший сарай никак не аукнулся младшему Катыкову. То ли интуиция у старшего графа сработала, то ли вовремя занесённый в полицейский участок барашек в бумажке помог, но Жоржа удалось по вдруг возникшей срочной необходимости отправить за границу до возбуждения дела о поджоге. Производство же придержали до поры, до времени. Ненамного, но и этого хватило, чтобы успеть выехать. До границы рукой подать, в экипаже утром выедешь, в городе на проходящий поезд сядешь и через полтора дня на той стороне будешь. Это со всеми таможенными и полицейскими проволочками.
Сам граф отделался одним формальным допросом, да и допросом это назвать можно с большой натяжкой. Скорее, побеседовали с приставом со всем уважением, отобедали, как водится, да и расстались к обоюдному удовольствию. Один с облегчением, что успел единственного наследника куда подальше от греха спрятать и злостью за порушенные им долгосрочные планы. Второй, в полицейском белом мундире, уехал довольным, тяжело отдуваясь после сытного обеда в пышные ржаного окраса усы. Коляска жалобно скрипнула рессорами под мощной тушей пристава и покатила прочь от графской усадьбы, увозя с собой не только самого господина полицейского, но и кое-какие подарки в виде двух полных корзин. Сам же пристав вольготно развалился на сиденье, безжалостно задвинул в угол коляски секретаря и придремал. Всхрапывал, вскидывался, оглядывался по сторонам и отдувался. Косился на замершего помощника и дотрагивался рукой до нагрудного кармана. Проверял, похрустывают ли в нём замечательные бумажки и снова засыпал с довольной улыбкой…