Две пушки мы с Уолтером разворотили однозначно, ещё две на счету нашей второй пары. И мы успели вовремя! Их уже вновь попытались «пристроить к делу», но не преуспели. Вся немногочисленная и наспех собранная «с бору по сосёнке» артиллерийская прислуга так и полегла возле своих пушек под разрывами наших авиабомб. Затем занялись планомерной штурмовкой траншей и окопов, вновь занятых мятежными войсками. А вскоре подоспели наши «рейдеры» и началась «сплошная зачистка» уже по всему полю боя. Эх, вот всё-таки маловато патронов в наших пулемётах! Но «пошумели» мы от души и на славу! А вот на аэродроме нас встречает тишина. Ни тебе Шарля с нужными нам зенитками, ни какой-нибудь дополнительной охраны. Ни рыженькой, с чашечкой ароматного кофе… Непорядок!
Перезарядились и вновь вылетели. Наше звено окончательно «раскурочило» оставшиеся на холме пушки, Порфёненко вновь бомбил «свой» мост, где отчего-то уцелели его несущие балки и ремонт настила для мятежников не составил бы особого труда. А звено Нормана Дрисколла раздолбало «в труху» два оставшихся моста через ручьи и на обратном пути обстреляло из пушек штаб мятежников в посёлке. Но в этот раз при возвращении на базу нас уже ожидал довольно-таки приятный сюрприз. На бомбосклад наконец-то завезли английские фугасно-осколочные стофунтовки и патроны к пулемётам со снарядами к «эрликонам», но в скором времени твёрдо пообещали ещё и французских полусоток «подкинуть».
Вокруг аэродрома спешно устанавливают турели под «эрликоны», а лейтенант командующий ротой охраны, с озабоченным видом осматривает периметр аэродрома и намечает узлы его обороны. Учитывая тот факт, что сегодня у нас завтрака фактически не было, то понятную радость и оживление у лётчиков вызвало наличие горячего питания и не только для пилотов, но и для всего нашего техсостава. Пока мы, не торопясь и со вкусом обедали в полевой столовой, наши механики уже закончили обслуживание самолётов, а оружейники успели перезарядить пулемёты с пушками и подвесить бомбы. Решив дать лётчикам лишних пятнадцать минут «на перекур», сходил с Очоа на бомбосклад, а затем с Пабло проверили наличие бензина в топливных цистернах. Порядок! Можно взлетать. Но подходя к любителям подымить неожиданно для себя услышал разговор на повышенных тонах. «Парагвайцы» что-то настойчиво втолковывают Франку Тинкеру, но тот явно не соглашается с тем, что ему говорят «старшие товарищи» и даже огрызается, под насмешливые комментарии остальных пилотов. Вот этого мне ещё не хватало!
— Господа, я что-то пропустил? Норман, в чём дело? — Дрисколл досадливо морщится и нехотя кивает на своего ведомого:
— Да вот, командир. Пытаемся воспитывать молодёжь, но похоже, что всё бесполезно. У дяди Тинкера в Нью-Джерси есть небольшое ранчо для разведения лошадей. Так этот вот «Ковбой» провёл на той конеферме всё своё детство. И сейчас заявляет мне, что ликвидация лошадей мятежников — это ничем не оправданная жестокость и выполнять такой приказ безнравственно с точки зрения гуманизма. Я ещё в первом вылете обратил внимание на то, что Франк стреляет только по машинам, но посчитал это случайностью. Однако это повторилось и во втором вылете, и в третьем. Его бы к нам в Гранд Чако, вот там бы он быстро от своих иллюзий избавился! — Норман брезгливо сплёвывает на землю, а я замираю от возмущения, вот же засранец!
Так это что же тогда у нас получается? Выходит, что я жестокий и беспринципный тип, получающий садистское удовольствие от расстрела невинных животинок? Я что, от счастья кипятком писался, когда на гашетки нажимал? Но вот Тинкер оказывается у нас весь такой «белый и пушистый»… Тогда какого хрена он вообще в армию пошёл? Он что не догадывался, что здесь стреляют и даже иногда убивают, и не только людей, но и его любимых коняшек? Гадство! Закрываю глаза, медленно перевожу дыхание и успокоившись, включаюсь в разговор.