Дома тоже всюду видишь приметы иного, незнакомого мира. В моей комнате резная деревянная кровать, крашеные длинные скамейки. На стенах херувимы и бумажные розы.
Хозяин дома, где живем мы с Леонидом Ивановичем Гореглядом, допоздна сидит на завалинке. Когда мы проходим мимо, он молча провожает нас изучающим взглядом. Адъютант уже кое-что разузнал о нем и рассказал мне. Поляк воевал на фронте, был в плену, отморозил пальцы ног. Ходить ему трудно. Его поведение понятно: бывалый солдат присматривается к нам. Буржуазная пропаганда распространяла о нас, советских людях, всякие небылицы, пугала народ.
В селах рядом с Мокшишувом стоят танковая часть и госпиталь. Летчики тянутся к соседям: там в клубах устраивают танцы, бывает много девушек. К вечеру молодые парни заметно веселеют, надевают новую форму. Да, здесь, в Мокшишуве, во всей нашей жизни чувствуется дыхание приближающегося праздника. Это предчувствие большой радости испытывают все.
Сидя вечером в комнате, еще раз осмысливаю события прошедшего дня. Приподнятое настроение сразу угасает, когда думаю о тех наших летчиках, которые в этот тихий и лунный вечер лежат где-то на госпитальной койке.
Внезапно пришло на память, что судьба одного нашего самолета вот уже больше недели неизвестна. Еще когда вылетали с предыдущего аэродрома, одна подбитая «кобра» села на поле, северо-западнее Львова. Приземляясь, самолет подломил «ногу». Узнав об этом, мы послали туда штурмана эскадрильи Лиховида, техника и механика, чтобы организовали эвакуацию машины. Прошла неделя, но от команды не поступило никаких сообщений.
Вспомнив сейчас об этом, я позвонил Абрамовичу. Он тоже очень обеспокоен неизвестностью, но ничего нового сказать не смог. Только повторил, что несколько дней назад туда послан усиленный отряд из пятнадцати человек.
— Надо бы всех возвратить домой к восемнадцатому, — сказал я.
— Будем надеяться, что вернутся, — ответил Абрамович. — Праздник настоящий, когда все в сборе.
И он, оказывается, думает о празднике. Да, ведь через недельку — День авиации!
Наутро те же заботы. Я уезжаю на передний край, летчики с рассвета остаются у своих машин. Сандомирский плацдарм превратился теперь в главное поле битвы на этом участке фронта, а наш аэродром расположен поблизости от него. Вместе с пехотой и артиллерией мы отстаивали эту Малую землю — самый западный рубеж фронта.
День авиации, 18 августа, мы отметили торжественным построением. Зачитали приказы по дивизии. Многие солдаты и командиры были награждены медалями, получили благодарности. Потом часть летчиков ушла на задание, а остальные стали выполнять тренировочные полеты над аэродромом.
Главные торжества откладывались на вечер, когда действительно все возвратятся домой. После праздничного ужина молодежь ушла на танцы, казармы опустели. В селе звучали песни, музыка, хотя в окнах домов не светилось ни одного огонька.
В воздухе время от времени пролетали вражеские разведчики. Где-то далеко всплескивали зарницы — то ли рвались бомбы, то ли вели огонь артиллерийские батареи.
Мы с Гореглядом прохаживались возле дома, когда прибежавший адъютант сообщил, что начальник штаба просит срочно ему позвонить. «Неужели что-то из Москвы?»
Абрамович говорит о полученных из армии приказах, о награждении летчиков дивизии, перечисляет фамилии. Я слушаю его с удовлетворением. В воображении возникают родные лица, картины боев. И все это озарено сейчас светом радости — светом Родины, отметившей наградами своих верных сыновей.
За окном слышна гармошка.
— Да, — продолжает Абрамович деловым тоном, — приехала команда с вынужденной.
— Что там? Где Лиховид?
— Печальные вести.
Начальник штаба обстоятельно передает доклад командира отряда.
Когда наши подъехали к лесному селу, возле которого приземлился самолет, их обстреляли с чердаков. Солдаты ответили огнем по крышам крайних хат и вступили в село. Здесь узнали, где находится потерпевший аварию самолет, и отправились туда. Нашли застрявшую в болоте «аэрокобру» и недалеко на бугре остатки костра. Среди поленьев в пепле лежало два обгоревших трупа. По уцелевшим лицам установили, что это были штурман Михаил Степанович Лиховид и техник самолета. Третьего, механика, не нашли.
В этих зверствах нетрудно было угадать кровавый почерк бандеровцев. Положив трубку, я посмотрел на Горегляда и адъютанта. Они ставили на стол, застланный газетами, бутылки, стаканы, закуску. Я вспомнил, что мы собирались пригласить на ужин начальника штаба. В который уже раз за время войны весть о гибели товарищей приходит к нам именно в такие минуты, когда мы как-то по-особенному чувствуем счастье жизни. И тогда смерть друзей угнетает нестерпимо.
Мы наскоро перекусили и легли спать. Погасив свет, я долго не мог избавиться от страшного видения: на костре сгорают люди. Пламя охватывает тела… Кто они, эти подонки, возобновившие приемы инквизиции в наше время?
Только уснул, а может, это лишь показалось, — слышу настойчивый стук в окно.
— Кто там?
— Из штаба. Офицер связи.
— Что случилось?
— Вам телеграмма, товарищ полковник. Я поднял одеяло, закрывавшее окно.
— Из Москвы, товарищ полковник! Одеваюсь в темноте, забыв о лампе. Адъютант вошел, зажег свет.
— Телеграмма из Москвы, — повторяет он.
— Слышу, — отвечаю ему, но мне приятно еще раз услышать: «Из Москвы». Значит, что-то очень важное.
Офицер связи встал на пороге, выпрямился, держит в руке бумажку. По его сияющему лицу, светящейся во взгляде радости, по тому, как он замер, я догадываюсь.
— Позвольте вас поздравить, товарищ полковник. Вы трижды Герой Советского Союза!
С кровати вскакивает Горегляд, в комнату вбегают шофер, часовой. Звонит телефон.
— Направляемся к вам, — говорит Абрамович.
Люди заполняют комнату.
Звонит телефон, звучат откуда-то издалека теплые, возбужденные слова.
Незаметно пришло утро. Во двор повалили летчики, мои боевые друзья. Объятия, пожатия рук. С нами сейчас все воспоминания о боях над Молдавией, Украиной, Кубанью, над Крымом, над морем. Сколько измерено небесных дорог, сколько выпущено трасс по врагу! Если дружба завоевана в небе войны, она проста и немногословна. Она вся выражена во взгляде, в пожатии крепкой, надежной руки.
Речкалов, Труд, Клубов, Трофимов, Федоров, Сухов, Бондаренко, Березкин, Вахненко… Их много.
Это их отвага, их верность товариществу и долгу укрепляли мою отвагу и силу. Они, сподвижники-летчики, рядом со мной, и я испытываю огромную радость.
Я подумал о том, какое счастье испытали бы мы все, если бы сейчас среди нас были Фадеев, Соколов, Атрашкевич, Никитин, Олефиренко!
Сознавая величие этой награды, я чувствовал себя в долгу перед Родиной.
А еще в это утро мне захотелось увидеть Новосибирск, ступить на родную сибирскую землю!
Но день звал к будничным фронтовым делам.
Вскоре Горегляд распростился с нашим домом в Мокшишуве. Его выдвинули на должность командира дивизии. На его место пришел Пал Палыч — ветеран войны Крюков. А полк принял Бобров. Такие перемещения, когда хорошие, уважаемые всеми люди идут в гору, всегда радуют.
Наземные войска медленно, но упорно расширяли сандо-мирский плацдарм. Этот «мешок» наполнялся могучей силой, способной внезапно загрохотать, разрастись, грянуть новыми наступлениями.
Но желание побывать в родной Сибири скоро осуществилось…
21. Земля сибирская
Надвигалась осень… А у меня началась своеобразная «страда»: чествования, приемы корреспондентов газет и кинохроники, ответы на письма и телеграммы, статьи для прессы. Все это было, конечно, приятно, но хлопотно. День я проводил на переднем крае и в полках, а вечер посвящал посетителям и переписке. Старался выкроить хотя бы часок для самообразования. В последнее время меня стало сильно тревожить то, что мало читаю, и я обязал себя ежедневно уделять внимание учебе и чтению художественной литературы.