Донесение было отправлено вовремя, а потом немалого труда стоило связному Сергеенко уложить на топчан своего молодого командира, который сразу же мертвецки уснул, рухнув телом на дощатый шаткий столик.
Он не знал, сколько времени проспал. Очень взволнованный, Сергеенко тряс его за плечи:
— Товарищ лейтенант, командир полка требует.
— А-а? — Он не сразу сообразил, чего от него хотят. — Что, командир, где? — Потом поняв, схватил трубку с такой поспешностью, что чуть не опрокинул телефонный ящик. — Семнадцатый слушает!
— Это вы, — послышался в мембране сухой голос. — Кто вам разрешил самовольничать?
Ребриков молчал.
— Я вас спрашиваю, семнадцатый. Кто вам приказал?
— Я сам, — глухо произнес Ребриков.
— Ах, сам… скажите, какой герой отыскался. Мне такой героизм не нужен.
— Слушаю.
— На первый раз выговор, а вторично — отдам под суд. Людей бросать, мальчишка!
В трубке щелкнуло и стихло. Ребриков на всякий случай подержал ее еще некоторое время возле уха, а затем осторожно положил на аппарат. Он взглянул в сторону застывшего в напряжении связного и вдруг весело подмигнул ему и высунул язык:
— Видал? Попало…
Но его вовсе не расстроил разговор с командиром полка. Не испугало бы его и куда более строгое наказание. Он знал, что сделал главное — проверил себя. Он, пожалуй, и впредь не струсит, когда будет нужно.
С той памятной ночи и в самом деле иначе стали поглядывать бойцы на своего нового командира. Как только показывался лейтенант в каком-либо блиндаже, там сразу поднимались, старались поскорей ликвидировать непорядок, убрать с глаз командира лишнее.
Немного прошло времени. — недаром говорят, день на войне за неделю идет, — а Ребриков уже представить себя не мог без своей роты. Особенно привязался он к связному Сергеенко. И не только привязался, но и кое-чему у него научился.
Когда впервые явился к нему немолодой, со следами оспы на лице красноармеец, Ребриков с удивлением подумал: "Какой же это связной?" Он ждал ловкого и быстрого парня, этакого Петьку, какой был в кино у Чапаева, а тут вдруг дядька за сорок, с ремнем ниже живота. Позже стало ясно: нескладный на вид Сергеенко оказался незаменимым для командира роты. Никак не ожидал Ребриков, что почувствует со стороны старого бойца такую заботу. Чай в кружке командира появлялся, неизвестно откуда, всегда горячим. Когда Ребриков, продрогший, приходил с обхода взводов, у Сергеенко обычно находился для него глоток водки. Связной уверял, что сберег ее с прошлого раза, но Ребриков отлично знал — свою порцию он давно выпил.
Не первую войну жил в окопах Сергеенко. Молодым парнем уже сражался он с немцами в империалистическую. "Може, вин тот же старый Фриц, що тогда був, и сыдыть против мене", — порой философствовал Сергеенко.
Было у Сергеенко в запасе столько историй, что хватило бы, наверное, не на один год. В часы затишья рассказывал связной командиру про то, как участвовал он в Брусиловском прорыве, про Зайончковского, "солдатского генерала", как звали того в окопах, про то, как конники лошадиным потом выводили заедавших их до тоски вшей. "Як с ходу рубаху с тела и зараз пид брюхо ей — уси пипроподуть", — говорил Сергеенко. Удивляло еще Ребрикова, что связной на память знал по фамилиям всех своих бывших полковых, ротных, батальонных и взводных, как он их называл. И заметил Ребриков, что, слушая Сергеенко, всегда можно узнать и намотать себе на ус то, что может пригодиться во фронтовой жизни, и не раз задумывался над тем, уж не нарочно ли учит уму-разуму своего молодого командира хитрый связной.
Как-то раз Ребрикова срочно вызвали из землянки. Перед ним стоял командир полка. Ответив на приветствие лейтенанта, велел вести показывать ротное хозяйство. Молча подполковник и Ребриков обошли блиндажи и ячейки, побывали на кухне. Командир полка ничем не восхищался и ничего не ругал, а когда кончил обход и они остались одни с Ребриковым, сказал:
— Кажется, по-человечески рота живет. — И, оглядев Ребрикова, спросил его: — Ну как, привыкли немножко?
И Ребриков весело ответил:
— Привыкаю будто, товарищ подполковник!
Командир полка вздохнул, поглядел на обжитые землянки, на дым, что стлался над подтаивающим снегом, и задумчиво проговорил:
— Засиделись мы тут. Будто и торопиться некуда.
И действительно, тишина вокруг была такая, что, казалось, люди залезли в землю просто из озорства.
Спустились в землянку. Подполковник разделся и поел вместе с Ребриковым супа и каши, которые принес Сергеенко. И как-то сразу превратился командир полка в доброго гостя, простого и доступного. Он расспрашивал связного, где тот служил, и неожиданно выяснилось, что бывали они с Сергеенко где-то почти рядом и воевали под началом одних и тех же командующих. Когда довольный этаким поворотом дел связной понес на кухню посуду, командир полка, закурив, сказал ему вслед:
— Настоящий солдат.
Не приходило раньше в голову Ребрикову, а тут подумалось, что и в самом деле слово это, такое старое и точное, — солдат — удивительно шло к Сергеенко.
Вскоре к Ребрикову начало прибывать пополнение. К удовольствию командиров взводов, да и самого Ребрикова, новички оказались народом обстрелянным, и потому беспокоиться, как поведут они себя в бою, не приходилось.
Именно Сергеенко навел его в те дни на мысль, что, наверное, скоро придется им наступать.
И в самом деле, как и все солдаты на войне узнают новости раньше начальства, не ошибался старый связной. Вскоре вызвал Ребрикова к себе комбат, немногословный, добродушный капитан Сытник.
— Получай боевое крещенье, лейтенант Ребрнков, — сказал он.
Намечался прорыв на участке батальона. Дальней задачей ставилось занять железнодорожную станцию и перерезать дорогу. Ближайшей — внезапным ударом овладеть деревней Тупичи, где засиделись немцы.
Роте Ребрикова следовало выступать первой, другим его поддерживать.
— Гляди. — Капитан пристально изучал командира роты. — Людей зря не губи. Хитростью надо… У них там под каждой крышей пулемет. Сам ведь видел, разведчик-доброволец. — И он безобидно рассмеялся.
Операция была назначена на следующее утро. Имелось еще время на обдумывание. Вот когда припомнились слова преподавателя тактики: "Ваше решение…" Через полчаса Ребриков уже сидел у себя в блиндаже, разглядывая слабо прочерченные горизонтали на копии с куска карты — "сотки", и, как некогда над школьной задачей, грыз кончик карандаша, чертил, прикидывал. Когда план был готов, Ребриков запомнил его наизусть и уничтожил бумагу.
Тишина в эти дни стояла над позициями необыкновенная. Притихли и немцы, словно почуяли недоброе.
Теперь в роте было еще двое командиров взводов с курсов младших лейтенантов. Оба старше Ребрикова и уже успели повоевать. Ставя задачу перед взводами, командир роты старался говорить с ними баском, но не сомневался в том, что ребята отлично догадывались, что он за птица. И опять он припомнил добрые советы училищных командиров и повторил памятные слова полковника Петрова так, будто это был его собственный опыт:
— Людей дергать не надо. Пусть поедят, выспятся…
Однако, как он сам ни хотел поспать перед наступлением, сделать этого не удалось. Ребриков вертелся на топчане и поминутно зажигал спички, поглядывал, сколько времени на старых карманных часах Сергеенко, — своих у него не было. Мысли, сменявшие одна другую, не давали сомкнуть глаз. Что принесет ему утро? Счастливый прорыв, победу?.. Может быть, награду, портрет в дивизионной газете? А что, если его рота начнет новое крупное наступление? Зазвучат по радио названия освобожденных городов… А может, найдет он завтра смерть среди этого пустынного снежного поля, и никто не будет знать, что это он, лейтенант Ребриков, со своими бойцами были первыми, кто бесстрашным ударом прорвал оборону немцев. Было удивительно сладко думать о себе, смелом и безвестном, отдавшем жизнь за других. Закрывая глаза, он старался припомнить дом, лицо матери, свой всегда плохо прибранный стол… Потом вспомнились друзья: