И в пивной заметили в нем перемены. Стал мрачноват. Не играл теперь каждому, кто захочет, а лишь по своему желанию или так, для друзей по знакомству. Если приставали подвыпившие, то мог и грубо ответить и сказать свое известное: "Я тебе не шансонетка, чего привязался.." — хотя о шансонетках имел самые приблизительные понятия.
Только с Санькой Лысым принимал разговор. Тот забегал в пивную с толкучки, на которой у него всегда были какие-то непонятные дела. Санька знал подход к Алексею, присаживался и вел беседы про жизнь и политику, в которой будто бы хорошо разбирался.
Санька поговаривал о том, что собирается куда-то уехать. Трепал про то, что хорошо нынче в теплых краях, где бы можно было славно отдохнуть месяцок-другой, неизвестно уж от каких таких Санькиных занятии. Намекал на то, что способен с собой взять и Алексея. Было бы у того желание. Но Алексей все эти слова пропускал мимо ушей. Никуда он не собирался ехать, хотя и тут, в нынешней своей жизни, не находил радостей.
Были дни, когда он уходил из пивной, не дождавшись ее закрытия. Не так, как прежде, когда своей компанией с буфетчицей и официантами сидели запоздно, заперев двери с улицы. Теперь ему вдруг все отчаянно надоедало. Оборвав музыку, принимался укладывать инструмент в футляр, не обращая внимания ни на какие просьбы.
И в квартире сделался молчаливей прежнего. Слова ни с кем почти не скажет. Кивнет головой, если кто встретится по пути, и закроется у себя.
Тихо было в его комнате. Квартира замрет — и не слышно ни звука за стеной. Не расхаживает там, хлопоча по своему нехитрому хозяйству, Аня, не поет, забывшись, песен и не окликает через стенку его. Пропала, как с квартиры съехала. Подойдет Алексей к окошку, поглядит во двор на стену напротив, на вделанную в нее голову коня. Скажет про себя: "Вот так, лошадка, торчу я тут вроде тебя, один, без дела". Махнет рукой и отойдет от окна.
Был такой поздний вечер. Алексей вернулся домой. Снял с плеча баян, опустил его на пол. Выпрямился, чтобы немного размяться, и тут услышал за стеной осторожные шаги. Кто-то, словно босиком, торопливо пробежал по полу, и все стихло.
Аня! Вернулась, значит, пришла!
Алексей присел на табурет. Слушал. Ни звука. Потом что-то скрипнуло, и снова тишина.
— Анюта! — решившись, окликнул он. — Где же была-то?
Ни звука, никакого ответа. Повторил:
— Анюта? Чего молчишь? Слышу же, дома.
Опять не последовало ответа. И тут он услышал шепот, поспешный такой шепот. Кто-то сказал:
— Тихо!
Не одна, значит. Кто же у нее?
— Анька, ты чего? Гости у тебя?
Шепот усилился, но ему не отвечали.
— Что молчишь? Спрашиваю, не одна?
— Что тебе? — послышалось из-за стенки.
— Кто у тебя?
Глупый, понятно, был вопрос. Какое, собственно, ему было дело, кто там у нее и по какому поводу. Не муж он ей, никаких не имел прав на допрос. И все же повторил уже громче:
— Кто, говорю, у тебя?
Ответила с вызовом:
— Ну, может, и есть кто. Тебе-то что? Чего шумишь?
— Зайти хочу на минуту.
— Еще что! Зачем это?
— Поговорить надо.
И снова быстрый шепот. Потом сказала:
— Утром что надо скажешь.
— Сейчас надо.
— Сейчас нельзя.
— Почему нельзя?
— Вот еще, новое дело! Отчет тебе?
Что же это такое, кто же у нее? Почему она так разговаривает? Его словно в жар бросило. Не отдавая отчета в своем поступке, поднялся и пошел кругом через коридор. Подошел к ее двери, нажал на ручку — заперто.
— Открой!
— Еще что! И не подумаю, уходи…
Нажал на дверь — не поддается. Стукнул кулаком. Раз, два, еще два раза.
— Открой, слышишь! С кем ты там?
— Ни за что не отворю. Людей разбудишь, полоумный.
Послышалась какая-то возня.
— Пьяный он, — прошептали за дверью.
Но Алексей вовсе не был пьян. Но хуже, чем пьяного, сейчас завело его. Кровь прилила к вискам. Должен он был знать, кто у нее там. Вот она, значит, какая…
Услышал, где-то в конце коридора скрипнула дверь.
Кто-то выглянул, и дверь сразу же затворилась. Алексей вернулся к себе. Вплотную подошел к перегородке, разделявшей их комнаты. Опять услышал шепот, напуганный, тревожный. Ну Анька, ну пакость…
— Говори, кто у тебя там? С лестницы спущу!
Забывшись, он уже почти кричал, но и Анька за стенкой отвечала дерзко:
— Да тебе-то какое дело? Что ты мне за проверщик…
И тут он увидел перед собой дверь. Ту самую, заклеенную старыми обоями дверь, которая когда-то соединяла эти две комнаты. Скоба с двери была тоже кое-как заклеена обоями. Что-то случилось с Алексеем, будто помутилось на миг в голове. Как же это так? Смеется над ним, издевается… Ну, не знаешь ты Лешки Поморцева… Будешь жалеть о своих номерах! А ему терять нечего. Один черт теперь…
Рукой он нащупал скобу и разорвал обои. Крепко ухватил холодное железо, что было силы рванул дверь на себя. Раздался треск, похожий на выстрел. Дверь поддалась и распахнулась. Клочья обоев, как тряпки, повисли сверху. Он, словно ничего не слышал и не видел, сразу же шагнул в комнату. А там горел свет и испуганно визжали в два голоса.
На кровати, прижавшись к стейке, прикрывшись одеялом, сидели Анька и еще какая-то всклокоченная девчонка. Босые их ноги выбивались из-под одеяла. Насмерть перепуганные, они дрожали от страха. А в двери со стороны коридора уже стучали соседи, кто-то из женщин крикнул: "Милицию позвать надо… Убьет он ее…" И голос Галкина, спокойный, хоть и тревожный:
— Что случилось? Откройте немедленно…
Алексей стоял ошеломленный, пристыженный, только сейчас поняв всю нелепость своего поступка.
— Не надо милиции, — сказал Алексей. — Никто никого не убьет, извините за беспокойство, граждане. Погорячился немного…
Посмотрел на Аньку, которая не могла еще прийти в себя, и сказал:
— Дура ты, дура! Нашла с кем шутить…
Сказав это, повернулся и, не говоря больше ни слова, пошел к себе. Потом хлопнул взломанной дверью, снова пошумев обоями, и повалился на койку, зажав голову руками. Он уже не слышал, как шептались Аня и ее подруга, как расходились по своим комнатам соседи, понявшие, что и в самом деле скандал утих и опасность миновала. Он ничего этого не слышал. Уткнувшись лицом в подушку, он глушил слезы стыда и нестерпимой обиды, которым, казалось, теперь не будет конца.
Алексей проснулся, когда стало уже совсем светло, насколько бывает светло в серые дни оттепели в Ленинграде. Первое, что он увидел, были разодранные клочки обоев вокруг прямоугольника двери. Сжав зубы, отвернулся к стене. То, что случилось вчера ночью, вызывало чувство гадливости к себе. Чувство, может быть, прежде его не посещавшее.
Надо было вставать. Он поднялся и первым делом, подойдя к двери, загнул гвозди, которыми довольно-таки неумело был прежде забит вход в соседнюю комнату. Зачем это ему понадобилось? Вряд ли Аня захотела бы воспользоваться вскрытой дверью, чтобы зайти к нему. Гвозди он загнул скорее механически, удивившись, между прочим, тому, что поддались они легко. Значит, прежняя сила в руках еще не пропала. Растопырив пальцы, протянул ладони вперед и посмотрел на них не без интереса. Сгодились бы еще, найдись дело для его рук.
Вышел из квартиры в этот день рано. Раньше обычного. Не мог больше сидеть в комнате. Надо было что-то делать. Куда-то идти. Едва дождался часа, когда на Кузнечном уже можно было стучаться в стеклянную дверь.
Он не спеша шел по улице. Шел мимо недавно поставленной решетки сквера между домами. Небольшой садик вырос на месте старого дома, в который попала бомба. Теперь от развалин не осталось следов. Там, где когда-то высились стены, чернели высаженные осенью кусты. За решеткой бегали дети. Мальчишки играли в войну и палили по "фрицам". "Прибавилось в городе за год и старух и детей, — подумалось Алексею. — И вообще кое-что переменилось". Почти совсем не было видно свалок на пустырях, исчезли кучи разного железного хлама, отчего-то больше всего состоящие из ржавых перекореженных кроватей. Не огораживали теперь эти кровати жалких дворовых огородиков.