Облака
Нине Писарчик
Ватрушка облака… Края чуть подгорели – сочен творог.У печки бабушка моя. Свет солнца солоден и долог.Я тесто ел. Я брал его, я думал: бабушка не видит.Подкрадываясь босиком, включал погромче телевизор.Но, повзрослев, сообразил, что теста бабушка месилаНамного больше: я любил его – она меня любила…С тех давних пор не подхожу ни к вымученному, ни к мучному.Лишь в небо пристально гляжу и вижу небо по-иному:Плывут ватрушки-облака, опекиши, накрёпки, шаньги…Пусть будет пухом и легка… как рюмка водки после баньки.
Геркуланум
Постучав погремушкой колодца, я принёс леденящей водыВ дом. Закат, как бушлат краснофлотца – нараспашку, утёсы круты.Распускались, гортанно-картонны, над шипящими буквами волн —Лепестками – печальные стоны (крики чаек), сжимаясь в бутонШторма. Молний набухшие вены, чёрной тучи края опалив,Рвались в клочья… Тяжёлая пена, словно пемза, скрывала залив.Геркуланум подводного мира был беспечен. У самого днаКрабы тупо копали могилы, янтарём каменела соснаУтонувшего брига (не жалко) … На ковре ламинарий, дрожа,Любопытствуя, пела русалка… Или Плиния Гая душа?
Оригами
Валун, как волхв, но не на перепутье, а там, где холм подстёгивает устье.Подпасок-холм, коньячная звезда настояна глазами очевидцев —Обычных ротозеев и провидцев… Она за тучи прячется, когдаПоэты намозоленными ртами её, как снег, пытаются поймать…Пришествие фигурок оригами: деревья, как скрипучая полать.Придирчивы бумажные сороки, подрезанные хвостики зайчатДрожат в кустах, сугробы-лежебоки, в них снегири мелькают и мельчат.Как молоко, что сцежено сквозь марлю, повисла изморозь на ветке под окном,Струною на гитаре Боба Марли, и шелестит обрядным серебром.Бумажное теплей, чем ледяное… Так Герда поседевшая мояУстроила уставшею рукою мне сердце из никчёмного сырья.
Фавн
Гуттаперчевый полёт озабоченной медведки. Перчик в парнике, как дон —Не река, а дон Сосед, что сидит на табуретке и старательно скребёт оцинкованный бидон.Биатлон: с размаху мухи угораздили в мишень. Расплетается, как слухи, паутиною – плетень.Вдоль оливковой аллеи (цвет имеется ввиду) проливные сливы зреют, осыпаясь на ходу.Над воланами вербен – не Олланда мотороллер – Франсуаза-стрекоза, пучеглаза, дребезжит.Медоносная пчела, облетев колодца спойлер, пробирается в бутон хризантемы к точке Джи.Алла, хватит загорать голой: к западу – грозовье, на глазах мрачнеет день (через тёмные очки).Вру. А как тут не соврать? Пыткою средневековья – ос, кузнечиков, жуков влажные смычки.
Бетель
Ночь прошла, улеглась (просвистела). Приосанился лес, прикипел,Как рубаха на голое тело (я с дровами возился, вспотел).То ли к озеру, то ли к вершине распашного (для солнца) холмаВетер вздул новоявленный иней – постромки пристяжного ярма:Это дом наш впряжён в межсезонье, вправлен окнами наперечёт,Где по стёклам, как слёзы бизоньи, упомянутый иней течёт.Обрывая с доски объявления о продаже участков, домов,Телефоны доверья, растленья, ветер воет, как чёртов альков:«Я могу одиночно и цугом, куннилингус люблю и анал,Проживаю совместно с «подругой», у которой есть Тур Хейердал»…Раздосадован кореш в Паттайе, перепутав: «она» и «оно».О любви (устремление к тайне равносильно сползанью в г…):«Отпусти, – говорю, – раз ошибся… Не хозяйское дело жалетьДвести долларов…» (гнётся крушина под окном, так, что больно смотреть).Оглупело грустя по России, жизнь жуя, как зелёный бетель,К натуральной селянке, осилив тёмный страх, забираюсь в постель.
Трава
Прибились в стан моих богов – не к стае лебедей —Остатки зимовальных снов. Я помню, хоть убей,Дождь, долгопрудье берегов, кликушество травы.Как пионер – всегда готов – трава «идёт на вы».Пока сальерствует во тьме луна, как пиала,И мысли-айсберги в уме всплывают добела,Трава плетёт свои права, топорщится и пьётРосу – и кругом голова, как на лугу осот.Кривая неболочь ночи, ромашки на юру…Я подберу к траве ключи. Когда? Когда умру.В облезлом черепе – трава, трава целует крест,С травой рифмуются дрова… Чистилища ликбез.Теперь я понял, почему смерть завсегда с косой:Косить зелёную кайму за лесополосой.