По смешкам было видно, что слушатели узнаю́т, и с некоторым опозданием я понял, что имеется в виду мой отец.
Сейчас я думаю, что мог бы крикнуть что-то обидное голубиному шахматисту или наябедничать отцу, но не смог ни того ни другого и просто носил это в себе.
Впрочем, шахматисты там были разные. Как-то я пришёл к отцу и ждал, когда он закончит разговор с посетителями. Я видел, как они к нему зашли, – это были амбалы, татуированные и страшные. Говорили они уважительно, просили учителей для своих товарищей, но пришли вместе с каким-то тюремщиком в чинах. Я поразился, как он похож на своих подопечных. Тюремщик, рассказывая что-то, печально произнёс: «У нас граждане осуждённые все играют в шахматы – один всю сменку проиграл».
Тут кто-то внутри подошёл к двери и аккуратно прикрыл её, отрезав меня от разговора.
С детства я помнил ощущение надёжности, исходящее от моего отца. Тогда он ещё жил с нами, и я помнил его запах – запах шахмат.
Это был запах перегара, его кожаной куртки, что он бессменно носил, и дорогих сигарет, на которые не распространялась экономия. Только потом я узнал, что «запах шахмат» происходил из анекдота, в котором жена упрекала мужа за то, что от него пахнет водкой, хотя он отпросился играть в шахматы с соседом. «А что, – отбивался тот, – ты хочешь, чтобы от меня пахло шахматами?» Как пахнут шахматы на самом деле, я знал. Это был запах старого дерева от досок, пыли от суконных и войлочных наклеек на основаниях, пахли они моим потом, когда я ходил в школьную секцию. Я с радостью бросил её, как только стал готовиться к поступлению в институт.
Сейчас я понимаю, что это была попытка отца приблизиться ко мне. Попытка неловкая и какая-то беззащитная – так он и жил в отдалении, и я, для того чтобы с ним встретиться, не ехал к нему домой, а шёл на бульвар, к облупленному зданию шахматного клуба.
Теперь мы сели вокруг казённого стола, и Смерть, посмотрев отцу в глаза, вдруг достала из сумочки бутылку водки.
Это было довольно неожиданно и как-то переломило наше настроение. Отец достал откуда-то из-под стола три низких стакана, и мы выпили – не чокаясь, без закуски.
– Георгий Фёдорович, – начала Смерть, – ведь к вам должен сегодня прийти один человек читать лекцию.
– Да, – сухо ответил отец. – Вы к нему?
Смерть пропустила его слова мимо ушей. Вопрос действительно был кривоват, но она ответила:
– Мне с ним надо встретиться.
– Сейчас и встретитесь. Он придёт договор подписывать. А может, вы его после лекции заберёте? А то у нас много народа должно прийти. Какое у стариков развлечение? А тут и тема интересная – про курьерские шахматы.
В этот момент стукнула дверь, в комнату как-то даже не вошёл, а впорхнул маленький человечек. Он сделал шаг, будто воробышек на подоконнике, и тут же замер.
– А, вот оно в чём дело, – протянул он.
– Вы – сядьте, – неожиданно властно сказала Смерть, и пришелец, действительно помятый, как городской воробей после драки, покорно подошёл к столу.
– Знаете, как-то я оказался не готов, – забормотал он. – Думал, что готов, а вышло так. Я ведь долго этого желал – усталость, вот это всё. И когда близкие умирают… А сейчас не готов.
– Перестаньте суетиться, Иосиф Александрович.
– Может, водки выпьете? – перебил их отец, и это оказалось неожиданно хорошей идеей, четвёртый стакан стукнул о стол.
– Давно шахматами увлекаетесь? – спросил я, чтобы разрядить обстановку, и сразу же понял, что явно сказал какую-то глупость.
– Давно, – произнёс Иосиф Александрович. – Очень давно. Помните ту шутку Ласкера? Про идеального шахматиста?
Отец сделал движение рукой, изображавшее досаду. Он-то, конечно, помнил все эти шутки, а я только пожал плечами.
Неопрятный Иосиф стал рассказывать, как в тридцать седьмом Ласкер плыл на пароходе в Америку. На этом же пароходе были Алехин с Капабланкой, Алехин направлялся в Монтевидео, у него был контракт на участие в турнире, – впрочем, это не важно. Они собрались там не случайно, шахматы давно стали бизнесом, и корифеи тайком договаривались о ритуальной части чемпионата мира. Некто заговорил с Ласкером в ресторане, и тот решил, что его потревожил богатый любитель, просто подошёл за автографом. Но любитель хотел игры с гроссмейстером. Ласкер оказался равнодушен к незнакомцу, а вот Алехин был больше заинтересован в игре, ему нужны были деньги. Они поставили довольно большую сумму и уединились в каюте. Незнакомец без жребия взял белые, отдавая дань тому, что сеансёр играет всегда белыми, чтобы его противники на сеансе одновременной игры не замкнули партию на него самого.