Утром волнение утихло, и «Монгол Шуудан» со степенностью папы римского погрузился в вертолёт.
Через пятнадцать минут он даже не спрыгнул, а сошёл на палубу ржавого зерновоза.
А ещё через полчаса «Валентина Серова», приняв вправо, начала набирать ход.
– Э, а как мы будем его снимать-то? – всполошился Вольфганг.
Вертолётчик разводил руками. Он рассказал, что, сойдя на палубу зерновоза, монгол достал из своего футляра дудку и под её переливчатый свист скрылся в надстройке.
Ванюков и Вольфганг стояли друг против друга, готовясь ссориться. Кому-то надо было брать на себя ответственность за это безумие; и хотя они дружили давно, в такие моменты всегда ругались.
Но тут прибежал радист и позвал Ванюкова для разговора с базой.
Оказалось, что специалист по русским зерновым перевозкам обнаружился в состоянии безумия во Владивостоке. Никуда он не вылетал, никаких глупых головных уборов не носил и по описанию вовсе не был похож на гостя в островерхой шапочке.
Там, наверху, в гигантской серой башне Международной санитарной службы, решали, что с этим делать.
Вернее, решали, как рассказывать миру о произошедшем, – и, подумав, решили не рассказывать.
Ванюков смотрел в стык серого неба и серого моря и представлял себе, как корабль, ведомый этим крысиным Чингисханом, уходит прочь.
Тысячи крыс на поперечинах в трюме слушают своего вождя, будто сидя в опере.
А он рассказывает им об их предках, что шли из монгольской степи на запад, сея смертоносную чуму, и наполняли страну за страной. Он говорит им об их силе и гордости, о том, что особь – ничто, а народ – всё.
Он освежает их память.
Настоящему повелителю крыс никогда не были нужны ни деньги, ни глупые немецкие дети, он уводил крыс из города ради самих крыс.
«А так-то что? – подумал Ванюков, ворочаясь и разглядывая трещины в переборке. – Так-то у нас всё хорошо. Отчёт выйдет прекрасный, а лишних людей нам и вовсе не велели упоминать».
«Валентина Серова» уходила от французского берега прочь, под рваным одеялом облачности её потеряли даже лупоглазые спутники.
Её будто и не было, и на этом хотелось успокоиться.
(охота на жуков на блокпосту № 9)
По стенам даже ползали незнакомые нам насекомые, не родные клопы и тараканы, а какие-то длинные жуки со множеством ног.
Серёжа лежал в высокой траве и смотрел на небо. В дозоре это, разумеется, было запрещено, но тут, на передней линии, правила были другими.
Он вспоминал отчего-то не дом, а дачное лето, когда вокруг вились стрекозы, а в траве шуршали ежи. Ежа, говорили, можно приручить.
Блокпост жил своей жизнью. Там, за вереницей бетонных блоков, начиналась дорога, спускавшаяся с холма. Миновав ущелье, она поднималась на соседнюю гору, к закату. Дальше никто не заглядывал – даже дроны. Кажется, дальше было то, что раньше называлось Махачкала.
Но проверить этого никто не мог, да и Серёжа один помнил географические названия из прошлого. В детстве у него был красивый старый атлас, не имевший теперь практической ценности. Он вообще был сын людей с образованием и после призыва мог рассчитывать на инженерные войска, а вот попал сюда – в таможенную охрану. Никакой торговли с югом уже не было, а название осталось. На блокпосту ещё виднелась огромная надпись по трафарету: «Таможня», но уже не все солдаты понимали, что это значит.
Их дело было – не пропускать ничего и никого, и с этой задачей они справлялись. Всё потому, что на дороге не было ничего и никого, – только давным-давно на ту сторону прошёл конвой, да и тот не вернулся назад.
Старослужащие рассказывали, как несколько лет назад через блокпост ломились беженцы. Для того чтобы их сдерживать, на той стороне ущелья сделали палаточный лагерь. Но в какой-то ничем не примечательный день, когда беженцам в очередной раз привезли пищевые концентраты, оказалось, что жители лагеря исчезли. Только ветер шевелил пологи пустых палаток.
На смену беженцам пришли жуки.
Большие жуки, как сказал бы проводник служебной собаки Дрищ, «в холке по колено». Но это была загадочная фраза – есть ли у жука холка? Есть ли у него рост? Или его рост – длина?
Жуки никогда не переходили разделительную линию. Сапёры говорили, что у них удивительное чутьё на минные поля, но даже там, где не было мин, они поворачивали обратно в виду красных предупреждающих табличек, будто умели читать.
Серёжа услышал похабную песню, которая становилась всё ближе, и узнал голос разводящего.