Староста в этот момент лихорадочно соображал, что делать, – за столом у него сидел озабоченный мельник. Плескался в кружках самогон, табачный чад лежал на полу белым одеялом, покрывая сапоги, копошился под низким потолком. Солярки старосте уже было не жалко – он представлял то, как его дочь подсаживают на гусеницу, она карабкается на стальную круглую башню, и чернявый танкист, задерживая руку на девичьем заду, толкает её вверх. Он даже помотал головой, отгоняя видение.
– Сосед, – вдруг сказал мельник, – а пошли им свою дочку поздно вечером. С припасом.
– Ты думай, что говоришь, – у нас ведь слажено всё, – с тревогой глянул на него староста.
– Слажено – не разладится. Девка всё равно в цене, одним разом больше, другим меньше; а мы в рельс стукнем тихо – на рассвете стукнем, пока остальные спят. Мой сынок и двинется пораньше, и вернётся первым. А дочку твою он всё равно возьмёт. Хорошая ведь дочка, крепкая.
Это был выход – и староста понял это сразу, но для виду ещё долго охал, сомневался и говорил невнятное, запивая каждое слово самогоном, будто чередуя питьё и закуску.
Дочь старосты долго наблюдала за танкистами из-за кустов – пока не вскрикнула от неожиданности. Кто-то схватил её в охапку и вытащил на открытое место. За спиной пахло машинным маслом, металлом и потом – чужие руки держали крепко, а их хозяин захохотал у неё над ухом.
Она сказала, что принесла обед, чтобы всё было по правилам.
– По правилам, у нас всё по правилам, – шептала она.
Руки разжались, и она чуть не упала. Человек, пахнувший машиной, исчез в кустах и снова вернулся с корзиной, что она выронила.
Танкисты, не обращая на неё внимания, склонились над корзиной и присвистнули. Еды было вдосталь – и это было необычно. Необычным были и две бутыли, лежавшие на самом дне.
Дочь старосты усадили за стол, но она жевала, не чувствуя вкуса, – только думала, возьмут ли они её все сразу или по очереди. Командир ей нравился, и она решила, что лучше по очереди и чтобы командир был первым.
Она хлебнула самогона и тут же почувствовала его странный вкус. Дремота начала наваливаться на неё, она заваливалась на плечо механика и вскоре начала падать в чёрный колодец забытья.
Тогда механик аккуратно положил её на деревянную скамью.
– Я сразу понял, – сказал Мотя, – что дело нечисто. Да только зачем?
– Я догадываюсь – зачем, – мрачно сказал командир. – Но дело не в этом – у меня нехорошие предчувствия. Дракон появился. Я чувствую Дракона, а это чутьё меня никогда не обманывало. Так что завтра будет очень трудный день. Все спим тихо и без фокусов.
Мотя с сожалением хлопнул бесчувственное тело девушки по какой-то округлости (сам не понял по какой) и ушёл спать в танк, где уже ворочался мехвод. Командир расстелил спальник на земле и принялся смотреть в заревое небо.
Предчувствия его не обманывали, и времени до рассвета оставалось немного. Нужно было спать, но он не мог закрыть глаза. Это были звёзды его детства, и много лет назад он лежал так же, только дрожа от холода в своей мальчишечьей курточке, и смотрел в такое же небо, усыпанное жемчугом. Здесь, совсем недалеко, был сделан его танк, и танк был немногим моложе самого. Теперь они вернулись в то место, где оба родились и где не было никаких следов прежней жизни.
Экипаж храпел, девушка спала беззвучно – он подумал, не пойти ли к ней. Но в этот же момент командир услышал, как девушка мычит, просыпаясь. Пауза… Треснула ветка, другая – но уже тише, дальше: девушка, запинаясь, бежала прочь.
И он, перевернувшись на бок, сразу заснул.
Во сне он летел, будто вернувшись в детство, над городом – над зеленью парков, над садами и узкими улицами, заросшими каштанами, над рекой с полуобнажившимся дном. Он искал свой дом и не мог найти, но всё равно сон был сладким, как бывает сладок леденец в детстве, и светел, как летнее утро.
Он проснулся оттого, что мехвод тряс его за плечо:
– Кажется, пора.
– Не торопись, Ганс, – ответил он. – Не торопись. Тут вот какая штука: сегодня не надо быть первым, нужно быть вторым, а лучше – третьим. Третьим быть лучше всего. А староста уже подал знак, я чувствую, что подал, – всё давно началось.
Они молча доели снедь, оставшуюся с вечера, мехвод выбулькал самогон в бак, а хозяйственный Мотя прибрал бутыли.
Так они и двинулись – в розовых лучах рассвета, мимо тихих домов, пустынной площади и дома старосты. Староста злорадно смотрел на них, сплющив нос об оконное стекло. Дочь жалась к стене, не рассказав ничего, но старосте было достаточно того, что платье её не порвано, а на теле нет синяков.