Староста смотрел в окно и смеялся над тем, что Победитель Драконов едет в другую сторону, а значит, длинным путём.
И танк действительно, урча, лез в гору, поднимался по кривой, петляющей по склону, и наконец оказался на самой вершине. Командир велел ждать, а сам стал глядеть в холодные глазки́ стационарного бинокля. Раз за разом он обшаривал оптикой горизонт – и вот наконец увидел то, что искал.
На горизонте поднимался тонкой струйкой дымок.
«Упокой Бог душу сына мельника», – подумал он и забыл и о мельнике, и о его сыне навсегда.
– Всё! Работаем! – крикнул он и не узнал своего голоса. Командир никогда не мог понять, как звучит его голос в этот момент, но именно теперь, как ему показалось, голос дрогнул. – Штурман! Курс на дым, триста десять, десять! Держать курс, пошли!
Заревел двигатель, и они пошли вниз, набирая ход.
Но на равнине, миновав обгорелый остов трактора, они увидели ещё несколько воронок, в одной из которых лежал искорёженный мотоцикл.
Мотя восхитился:
– От ить, косоглазый – всех обставил! Жалко его…
Но косоглазый обнаружился живым и невредимым, и Мотя выдернул его из окопа-недомерка прямо на ходу, как морковку из грядки:
– Звать-то тебя как?
– Меня зовут Ляо. Я умею чинить электрические цепи, слаботочную ап…
– Молчи, парень, – прервал его командир. – Сиди сзади, ничего не трогай, в телевизор гляди.
Ляо немного обиделся, но не подал виду. Он воевал с Драконами всю свою жизнь и всю жизнь перед боем раскрывал потрёпанный томик «Книги перемен» – сегодня был день перемен именно для него, и переменам нужно было подчиняться безропотно.
Он только сказал командиру, что видел, как Дракон ушёл на север, но он, Ляо, знает, что Дракон всегда возвращается к месту победы, после того как сделает круг.
Его снова похлопали по плечу, и Ляо уже стоило труда не обидеться.
Внутри танка звучала песня, и Ляо вслушивался в неизвестные слова.
– А про что ваша песня-то? – спросил он у штурмана-радиста.
Мотя в первый раз замялся и ответил невнятно, оглянувшись на широкую спину командира:
– Ну, знаешь… Это хорошая довоенная песня. Народная. Там девчонки пляшут, суженых зовут. Хорошая песня – казачья ещё.
«О лорд!» – это Ляо понял. Это значило что-то про Бога. Раньше он воевал вместе с ирландским батальоном, пока ирландцы не прорвались на север, через минные поля. Ирландцы говорили похоже, часто восклицали: «Лорд!» – хотя, может, это и были настоящие казаки.
Но песня быстро кончилась.
Старый радар работал плохо, и прошло ещё много времени, пока они выделили из облака помех Дракона. Важнее было то, что Дракон заметил их.
Теперь всё стало простым, всё встало на свои места, как снаряды в автомате заряжания.
Дракон, завершая круг, шёл прямо на них. Его видели все – в перископах и телевизорах.
Ляо заворожённо смотрел, как Дракон, в сиянии ослепительного круга пропеллера над тушей и боевой подвеской под ней, прерывает разворот и выходит точно по их курсу. Маленький китаец не боялся ничего – он знал, что перемена свершилась и больше никто сегодня не умрёт.
Он, Ляо, не должен сегодня умереть, а значит, все те, кто подобрал его, будут жить. Ведь Дракон убьёт всех, если победит. Всех или никого. Так говорит книга, а книге Ляо верил.
– Ганс, готовься! На счёт «два»… – Командир начинал какой-то давно отработанный манёвр.
– Два! – И танк резко остановился.
Ляо в последний момент уцепился за скобу, его бросило вперёд, но привязной ремень не дал ему разбить лицо.
Прямо перед танком встал столб огня и дыма. Дракон сплюнул первый раз.
Мелькнуло наверху его жестяное брюхо и радужный гигантский круг над ним, но командир уже орал:
– Мотя! Давай, давай, давай!
Танк вздрогнул от отдачи, с шорохом что-то слетело с башни, потом мгновенно повернулась сама башня, прижав Ляо к броне, и ухнула уже пушка.
– Ещё! Ещё вдогон!
Снова ухнуло. Ляо посмотрел в телевизор, но на экране был только дым. Танк тронулся с места и медленно начал выходить из облака дыма и пыли.
– Мотя, видишь засветку, видишь засветку? Не спи, Мотя…
Ляо перестал понимать, что происходит. Ревел мотор, они мчались по степи, и время от времени клёкот Дракона наполнял воздух над ними. Ляо был спокоен и беспокоился только о том, как бы не разбить себе нос.