Онъ постлалъ мнѣ соломки и я завалился на эту, не очень хитрую постель, а мой хозяинъ, уложивши меня, опять легъ и заснулъ.
Въ этой хороминѣ я пролежалъ почти цѣлый день; хозяинъ стражъ цѣлый день провозился съ шиломъ надъ какимъ-то сапогомъ; только времененъ добродушно подчивалъ меня то водкой съ перцомъ, то квасомъ съ солью, то обѣдомъ; и въ этомъ мирномъ гражданинѣ не замѣтно было никакихъ воинскихъ, приличествующихъ стражу, качествъ.
— Послушай-ка братъ, заговорилъ часа въ четыре будочникъ:- ты, я вижу, малый — простота! Теперь скоро придетъ квартальный; увидитъ тебя здѣсь, и тебѣ и мнѣ — морду раскваситъ… Возьми назадъ свой четвертакъ и ступай себѣ съ богомъ куда знаешь!.. Коли не будетъ мѣста, гдѣ переночевать, — приходи въ сумеркахъ опять сюда.
Сознавая всю силу его доводовъ, а къ тому же чувствуя себя гораздо лучше, я согласился съ его мнѣніемъ.
— Прощай, кавалеръ! сказалъ я, выходя изъ будки.
— Прощай, братъ, не поминай лихомъ! отвѣчалъ кавалеръ. — Не пріютишься нигдѣ, милости просимъ опять къ намъ.
Колики мои унялись, и я, походя по Ростову около часа, направилъ свой путь къ Угличу.
Не успѣлъ я отойти отъ города и полуверсты, какъ опять схватили меня колики, и до того сильныя, что я упалъ на землю… Кое-какъ я добрался уже въ сумерки до какой-то деревня, верстахъ въ двухъ-трехъ отъ Ростова… У крайней избы лежала колода, и я повалился на эту колоду. Около избы играли дѣти, чуть ли не со всей деревни туда собравшіяся.
— Э! э! четвероглазый!.. четвероглазый! со всѣхъ сторонъ обступивши меня, закричали мальчишки.
Должно замѣтить, что я, собравшись осматривать Ростовъ, надѣлъ очки, да и забылъ ихъ снять при входѣ въ деревню.
— Четвероглазый! четвероглазый! сыпалось на меня.
— Скажите, братцы, кому постарше, обратился я въ дѣтямъ съ просьбой. — Скажите, что больной пришелъ: не пуститъ ли кто переночевать меня?
— Четвероглазый!.. четвероглазый!..
— Эхъ, вы, ребятки! сказала одна дѣвочка лѣтъ 11–12: — эхъ, вы, ребятки! Грѣхъ, большой грѣхъ смѣяться надъ больнымъ человѣкомъ!..
Съ этими словами дѣвочка скрылась, и ребятки присмирѣли: перестали кричать и довольно дружелюбно на меня посматривали.
Черезъ нѣсколько минутъ эта дѣвочка привела ко мнѣ свою мать — женщину лѣтъ за тридцать.
— Что, другъ, болѣнъ? спросила меня женщина, дотронувшись слегка до моего плеча.
— Болѣнъ, матушка.
— Пойдемъ къ намъ въ избу, у насъ въ избѣ ты и переночуешь…
— Спасибо, матушка!
— Не за что, пойдемъ!
Мать съ дочерью помогли мнѣ привстать, отвели въ себѣ въ избу, положили на постель и цѣлую ночь — то ставили мнѣ горшки на животъ, то прикладывали къ животу горячую золу.
— Слушай, другъ, сказала мнѣ хозяйка, когда уже взошло солнце:- ступай отъ насъ куда знаешь!
— Это же отчего? спросилъ я, никакъ не ожидая отъ этой радушной женщины такого предложенія.
— Да такъ, ступай!..
— Отъ чего же?
— Избави Господи — умрешь у насъ, придетъ мой хозяинъ домой, какъ собаку меня изобьетъ!..
Дѣлать было нечего, — я отправился въ путь, и на этотъ разъ не останавливаясь; горшки, зола ли помогли, только я выздоровѣлъ.
IV
Шелъ я путемъ дорогою, стороною незнакомою; попался я на свадьбу — на дѣвичникъ. Свадьба была не ахти мнѣ: мужикъ — хозяинъ былъ не богатый, а я, относительно, былъ богачъ. Самъ собою, безо всякой просьбы, купилъ я полведра водки и за каждую пѣсню, которою величали меня дѣвки, платилъ по пятаку (тогда деньги ходили на ассигнаціи). А потому меня считали за большаго гостя. Помню, какъ теперь, дѣвки величали меня такъ:
Когда дѣвушки нашли у меня такіе, то послѣ меня спросили на голосъ:-
Этотъ спросъ, разумѣется, сопровождался поднесеніемъ тарелки, на которую я положилъ опять таки пятакъ.
— А ужъ мы тебя, Павелъ Иванычъ, теперь величать не станемъ, шепнула мнѣ одна дѣвушка.
— Отчего такъ?
— Нельзя, другіе гости обидятся; тебя и такъ больше всѣхъ величали: