Нюся встретила ее на галерее:
— Иди до меня, дочечка, иди, я тебе супчика налью!
Нила отрицательно покачала головой.
— Не, вы это видели! — не выдержала Нюся на весь двор. — Дитё, ты ж загнешься! То, что у тебя бабка давно с ума съехала, а мать — на днях, то их проблемы. Иди! У меня жить будешь! Мы тебя всем двором прокормим!
— Тетя Нюся, спасибо. Мы сами разберемся…
В первый день вынужденной голодовки вечером Нила отнесла, как и во все предыдущие годы, миску с супом Гордеевой и присела на стульчик у кровати:
— Баб Лёль, оставь пару ложечек.
Гордеева удивленно оторвалась от тарелки:
— А тебя шо, дома не кормят?
— Не кормят — улыбнулась Нилочка.
— А шо так? Мамаше на хвост наступила?
— Меня из техникума выгнали. А мама сказала: кто не работает, тот не ест. И если я не учусь, то дармоеды ей не нужны.
— Ишь ты… — Гордеева задумалась, — железная баба. Ну что, дочечка… — Елена Фердинандовна приосанилась, — добро пожаловать во взрослую жизнь. Никто тебя больше просто так кормить не будет. И помогать тоже. Иди на работу устройся. Потом спасибо скажешь.
На следующий день вечером Нила счастливая зайдет на кухню:
— А я на работу устроилась!
— Поздравляю, — выдохнет с дымом Женя, — и кем?
— Санитаркой в Еврейскую.
— М-м-м, блестящая карьера.
— Можно теперь мне поесть?
— А что, таких ценных кадров на работе не кормят?
Тут даже вечный ребенок Нилочка не выдержала и, хлопнув дверью, выскочила во двор. Возле арки ее перехватила Ривка:
— А ну быстро ко мне!
— Нет, не пойду!
— Быстро ко мне, — Ривка дернула Нилку за локоть, и та буквально влетела к ней в коридор.
— Иди сюда, плачь…
Нилка горько плакала в Ривкино плечо. А когда затихла, вытерла ладонью нос:
— Спасибо, Рива Марковна, я пойду.
— Сядь, поешь.
— Я не буду.
— Ешь давай, я тебе в долг даю. Заработаешь — харчей мне принесешь. Будем считать, это на карандаш.
Ривка подмигнула и достала кастрюлю:
— Картошку будешь?
— Я все буду, — прошептала Нила.
— Сколько не жрала?
— Пять дней…
— Тогда хватит, а то живот скрутит, — Ривка чуть ли не силой вырвала тарелку из Нилкиных рук.
— Видела я, как с голодухи объедались и конали потом. Давай чаю выпьем сладкого, и спать пойдешь, а то работу свою проспишь.
В конце месяца Нила выложила на стол деньги за койку и два пакета крупы.
— Поздравляю, — парировала Женя, — вот теперь экзамен сдала. На трояк, правда. Но сдала. Там борщ на плите — иди поешь.
Возле уборной отделения хирургии собралась приличная толпа.
— Да что же это такое! Граждане! Что вы тут скопились! Сейчас конфуз случится! Я и так еле до горшка дошкандыбал, — возмущался бодрый старичок, переживший на старости лет аппендицит.
— Тихо будь! — рыкнул караулящий дверь Грифон — фронтовик и литейщик Гриша Смеловский, которого три дня назад якобы не признали в сумерках хуторские. Гриша шел с получкой и делиться ею категорически отказался, за что и получил кастетом в голову. Его невезучие спаринг-партнеры из девятого номера лежали в соседней палате, но с переломами.
— Не мешай слушать! А то спугнешь сейчас.
В мужской уборной нынче давали «Веселых ребят». За дверью звонкий женский голос выводил: «Сердце, тебе не хочется покоя…» Старик прорвался вперед и толкнул дверь:
— Деточка, у вас же колоратурное сопрано! Чистейшее! Вам нужно в консерваторию! Я могу посодействовать, но сейчас, — старик перешел на визг, — покиньте помещение! А то еще за мной мыть будете!
Нила оглянулась на слушателей и кокетливо обмахнулась половой тряпкой:
— А шо тут у нас за партсобрание под гальюном, граждане выздоравливающие?
Санитарка Нила была без году неделя в Еврейской, а уже стала местной любимицей. Каждый больной считал своим долгом ее угостить. И дело не в том, что кто-то из медсестер ляпнул, что девчонку дома не кормят, и не в том, что Нила была такой тощей, что даже через одежду и халат проступали все ребра и грудина. Она так заразительно смеялась и так буднично и бережно всех обтирала, запросто меняла «утки» и бросалась помогать больным, что даже самые тяжелые и конфузливые начинали улыбаться на ее смене.
Нила оказалась вообще не брезгливая. Знаменитая Ксюхина легкость по жизни досталась и ей, но в какой-то другой форме, и распространялась не на удовольствия, которые можно получить от жизни, а на то, как она принимала все невзгоды. Казалось, Нила не замечала ни вони, ни грязи, ни усталости, а воспринимала их как повод для шуток.