— Нет. Еще в том году добыл.
— Такие ножи не выменивают и соплякам не продают, — отрезал Саныч.
— Я у пацаненка малого выдурил за пару голубей и шоколад.
— Не врать мне!
— Ему… ему батя его блатной подарил. А батю потом в штрафбат. И убили…
— И он батькину память отдал?
— Я его напугал, что его в тюрьму с ним загребут.
— Отлично. Мало того, что ты грабитель, ты еще и аферист бесстыжий! — гремел Ильинский. — И не реветь мне, а то не посмотрю, что ты уже мамкин, и таки выпорю!
На Фонтане Ильинский объявит Ане:
— Твой сын идет работать. Будет тебе помогать.
— Но он же маленький, — возразит Анька.
— В тринадцать лет? Да я с одиннадцати батрачил с рассвета дотемна за миску каши! На завод пойдет. Я договорюсь. Стальканат. Тарный цех. Ящики сколачивать для продуктов будет. У меня с ними поставки налажены. Лично качество проверять буду! И явку на работу!
А вот Вовка Косько получит от матери по полной программе, несмотря на возраст. Женя, узнав, что Вовка со шпаной подбили Ваньку ограбить лоток, так отходит его старым Петькиным ремнем, что Вовка будет стесняться переодеваться на «Январке», куда его в чернорабочие без зарплаты заберет после семейного скандала Котька.
А еще обоим братьям строго-настрого запретят общаться друг с другом до начала учебного года. На всякий случай.
В первый рабочий день Ванька вернется домой после обеда, вонючий, грязный, с трясущимися руками, и рухнет спать до следующего утра.
Когда через неделю Саныч заедет за партией с проверкой — Ванька запросится:
— Я все понял. Может, хватит? У меня руки трясутся — вечером кружку поднять не могу.
— Ты что, ныть вздумал? Так я тебя в рыбхоз передам! Будешь рыбу чистить на заготовках. Тонну в день. Эй, Рафаилович! — окликнет Ильинский начальника смены. — Спуску этому поганцу не давать! И норму общую. Не маленький, сдюжит.
Трудовое воспитание явно пойдет Ваньке на пользу. Через месяц он вбивал гвоздь-сотку с двух ударов, окреп и всерьез раздумывал, куда пойти после седьмого учиться, а на предложение Вовки сходить в кино, перехватившего его у проходной, угрюмо буркнет:
— А ты знаешь, сколько мне за эти пятьдесят копеек молотком махать? Обойдусь как-то.
— Так мы через забор!
— Это без меня. Я рабочий человек — позориться не стану. У нас в Доме культуры кино. Трофейное. Для заводских.
В последний день августа, получив свою зарплату аж в двести рублей, Ванька раздобудет торт и приедет на Канатную. Поблагодарит тетю и Саныча за науку, а в конце чаепития вкрадчиво спросит:
— Тетя Ксеня, а куда пойти учиться, чтоб, как вы, гешефты крутить?
Ксеня зайдется хохотом так, что разбудит маленького Сашку. А Сансаныч поперхнется коньяком:
— Я тебе сейчас кой-чего другое выкручу!
— А что? — улыбнется Ксеня, пристально рассматривая племянника. — Правильно думает! В тарном цеху он точно от голода не помрет, но если хочет семью обеспечивать и жить нормально, то надо мозгами работать, не только руками. Так что посоветуй.
— Мореходка, — отрезал Ильинский. — Бурса или «вышка» — высшая мореходка, если потянешь. Вот где и слава, и почет, и деньги приличные. И встречают как героя, а не за ухо по улицам водят.
— И за границу выпускают, — мечтательно добавила Ксеня.
Ванька Беззуб-младший после разговора с теткой и Сансанычем, видать, так сильно мечтал о китобойной флотилии, что она буквально пришла к ним домой. За забором их дома и аж до девятой станции стали массово расчищать брошенные дома и заросшие участки и устраивать фундаменты.
— Товарищи! — вышла ранним воскресным утром на шум стройки и стук топоров заспанная Анька. — Стесняюсь спросить: а шо за геволт вы устроили в выходной?
— Вы что, мадам, газет не читаете? — возмутился ближайший работяга.
— Я дальше передовицы не интересуюсь, — отрезала Анька.
— Так там и писали! Здесь будет городок для работников китобойной флотилии «Слава». Тридцать один дом.
— Надо же! Китобои — это правильно. Ладно. Заради «Славы» потерпим.
Ванька чуть не прыгал — вот радость-то! Настоящие китобои в соседях.
И китобои не подвели. Деревянные сборные одно- и двухквартирные домики выдали самым первым советским морякам, попавшим на «Славу» плавбазу или на один из восьми катеров при ней. Стояла задача — обучить как можно скорее своих и убрать с судна нанятых и очень дорогих и заносчивых норвежцев. В первой когорте прошел обучение, а скорее, профпроверку и возврат прошлых навыков и Осип Федотович Егоров — скуластый рыжеволосый светлоглазый двухметровый помор. Он с пяти лет с батей занимался ловлей рыбы. Начинал как все — с рек, потом ушел в Белое море. В двадцать лет вспылил, ослушался, жениться не стал, а ушел из села за ближний кордон, к норвегам, китов бить. Семги с треской ему мало было! Там и выучился на гарпунера. Потом вернулся воевать за родину-матушку, но не пустили — оставили на промыслах как особо ценного. А потом, наконец, пригодился стране, несмотря на возраст. Осипа взяли не столько бить китов, сколько натаскивать молодых и толковых — на суше и в море, а чтобы не пьянствовал по традиции между путинами и не уезжал далеко — выдали жилье в новом порту приписки. Запить ему так и не удалось. После новоселья и вводной разминочной пьянки (а компания ему была без надобности) он, попев в ночное Черное море своих родных беломорских тягучих песен, завалился спать. С утра, мучаясь жаждой, глянул через забор к соседям — разжиться водичкой. Или водочкой.