Феня вздохнула, махнула заковылявшему по коридору Сережке, чтобы вернулся, и робко поскреблась в косяк.
— Евгеня Ивановна! — проорала в черный коридор за развевающейся застиранной занавеской. Дверь была незапертой, как и по всей галерее.
На коридор с белоснежным полотенцем на плече и зажатой папиросой в зубах выплыла та самая «начальница». Перманент или свои взбитые кудри, короткая стрижка, прикрытая газовой косыночкой, тонкие прочерченные брови и чернючие ведьмачьи глаза.
— Слушаю, — выдохнула вместе с дымом.
Феня оробела. Она и так не очень связно говорила, а жара, усталость, волнение и ворочающийся в высоком восьмимесячном животе ребенок ни живости ума, ни красноречия не добавляли.
— Я… я… це… Это, а де Даша, не знаете? — пробормотала она.
— Нет, — отрезала Женя и развернулась к двери.
Феня разревелась.
Женя повернулась, чуть не силой усадила ее на стоящий возле двери сундук:
— Да что вы плачете? Сошлась она с кавалеристом, замуж вышла в сорок шестом. И уехали куда-то, на Кубань, что ли. О, подождите! — Женька метнулась в дом и выволокла сверток — две вышитые ришелье фираночки-занавесочки с мережаными краями. — Она мне на прощание подарила. Берите. Пусть память будет.
Феня прижала к глазам занавески.
Она вернется в их коммуну на Дальницкой. Как же она радовалась этой комнате! Всего два квартала до Дашки! Это ж теперь можно и в гости чаю попить, и перехватить пару копеек до зарплаты… Но все ее планы о частых встречах с сестрой рухнули. Феня разгладит вышитые Дашей занавески и повесит на окно. Как раз половинки закрыты, чтоб соседи не пялились. Хотя что там смотреть, когда и так все слышно громче радио.
Яков придет как обычно, в сумерках, шатаясь. Какое счастье, что Сережка и Толик, нагонявшись по двору, спят как убитые. Ему опять все было не так. И ужин дерьмовый, и Феня — корова неповоротливая.
— Ты где шлялась? — поморщился Яков, когда Феня ставила перед ним кружку с чаем. — Дымом вся провонялась.
— А я до Даши ходила, — похвалилась она. — А она замуж вышла, уехала. А дым — то я с ее соседкой говорила. То она курит. Вся такая модная.
— Ты смотри, по гостям она ходит, зараза брюхатая, уже на сносях, а все туда же! Ты хоть от меня носишь?
Феня вспомнила Евгеню Ивановну с ее насмешливым прищуром и как она, не отводя глаз, смотрела тогда на Якова, пока тот не отвел своих глаз, не сник… Чужая, одна дома и не испугалась!
Она подбоченилась и шутливо махнула на мужа:
— Ишь ты ревнивый какой! — Феня не ожидала такой прыти от пьяного Яши — даже не целясь, он ударил ее кулаком в нос. Она охнула и, оступившись, грузно упала. Молча. Как всегда молча, чтобы не разбудить детей, чтобы они не стали плакать, чтоб не получила за них тоже…
Но Якову показалось мало, и он с носка, снизу пнул ее в высокий живот. Тут Феня, не сдержавшись, взвыла от боли и ужаса. Внутри с треском что-то лопнуло по ногам полилось… Она взревела и метнулась к двери. Яков стоял посреди комнаты, пошатываясь:
— Вот, сука, твое место!
Феня схватила с пола свою латаную-перелатаную туфлю с крошечным каблучком на полустертой победитовой набойке и с воем ринулась на мужа.
— Ненавижу-у! Не трожь меня! — Она ударит, раз, второй, третий… И будет визжать и заколачивать эту туфлю в бритую крутолобую бычью башку Якова. Тот от удивления рухнет обратно на стул, вскрикнет, отмахнется, промахнется, а потом просто зажмет двумя руками окровавленный лоб.
Истекая водами и кровью, чуть ли не на карачках, Феня доползет до Еврейской больницы. Скуля, втиснется в приемное отделение. Что с ней, поймут не сразу — мокрая, вся в крови, беременная… Но на Молдаванке и не такое видали.
— Ребенок не выжил, — спустя время буркнет ей врач, — и кровопотеря большая… Полежите пару дней. Понаблюдаем.
Утром до обхода Феня, оставив окровавленную больничную сорочку на спинке кровати, натянет свое рваное платье и уйдет домой.
Рождение сына Ксению Ивановну украсило. Ее выдающиеся формы еще эффектнее округлились и налились. Она была, что называется, «в теле», и очень этим сдобным белым пышным телом гордилась. Но несмотря на все новые наряды, прогулки с сыном и шикарную квартиру, через время она откровенно заскучала, о чем сообщила супругу и добавила:
— Дом хочу. Наш. На Фонтане. С садом и абрикосами. Как мама рассказывала.
— Будет тебе дом.
— Я хочу дом с мужем, а не ждать тебя у окна из командировок. А для этого оба поработаем. Ты же знаешь, я это дело люблю.