— Тетенька, дай колева ложечку. Я молитву знаю! — А потом выдавал безотказный козырь — смотрел прямо в глаза и добавлял: — Не жалейте, меня тоже… — он успевал срисовать с памятника имя покойника, — тоже Василием звать…
Тех бессердечных и опытных, кто не велся на Сережкин щебет, добивал Тося. Он с выгоревшими до белого бровями и ресницами просто молча стоял поодаль, насупившись, и буравил взглядом поминающих. На вопрос: — Ты чего там стоишь? — угрюмо отвечал: — Мамку ищу. Говорят, ее здесь схоронили…
Возвращались они уже затемно, потому что объедались так, что просто засыпали там же, на кладбище. Но и домой они несли полные карманы хлеба и пасок.
А Новый год — что Новый год? Через пару лет после смерти Якова Феня решила устроить большой праздник, как у господ в немецкой слободе — принесла домой еловую ветку и навесила на нее настоящих конфет. Целых девять штук. Всем по три. И предупредила:
— Не жрать! Это на Новый год.
Сережка с Тосей весь вечер завороженно просидели у стола, глядя на такую роскошь и осторожно касаясь веток и конфет на ниточках.
А когда на следующий день Феня пришла с работы, на ветке не было ни одной конфетки. Ни единой. Даже фантиков. Слишком сильным было искушение. Феня в слезах отходила обоих отцовских ремнем, пока не устала рука, и, рыдая, пообещала неблагодарным сыновьям, что больше никогда! Слышите! Никогда не будет вам ни елки, ни подарков! И слово свое держала.
Семейная жизнь Нилки Косько и Йосифа Канвского в дальней Фириной комнате несмотря на бытовые неудобства выглядела идеальной. Нила хлопотала по хозяйству, возилась с ребенком. Встречала Йосифа в его короткие увольнительные накрытым столом. Самые вкусные пирожки, настиранные и наглаженные рубахи, накрахмаленная до хруста постель, коржики с собой… Но за этой заботой и благополучием, за скрипучей тяжелой дверью их спальни была такая бесконечная черная дыра, которую не заткнуть было никакими пирогами.
После рождения дочери Нила всеми способами увиливала от выполнения супружеского долга. То живот болит, то ребенок заплакал, то Зинка за стенкой не спит и дядю Котю пилит, а у них кровать сильно скрипит… Сразу после свадьбы она тоже не особо отличалась инициативой или темпераментом. Канавский про себя удивлялся — каждый раз как в первый, чуть не со слезами. Йосиф был уверен — все из-за скромности и неопытности, вот родит и войдет во вкус. Но Нилочка, которая распевала своим хрустальным голосом колыбельные, как японка, на тягучий медленный лад, переиначив все комсомольские песни, как только дочь засыпала, моментально теряла и живость, и веселое настроение.
— Да что с тобой не так?! Что ты бревном лежишь и руки, как покойник, на груди скрестила?! — взорвался Канавский.
Нилка расплакалась:
— Прости, прости меня, пожалуйста. Я стараюсь. Я очень стараюсь… — И уткнулась лицом в подушку, уже беззвучно выдыхая туда, — но не могу…
Йосиф хмыкнет, подскочит, пройдет, как по клетке, из угла в угол по комнате и осядет на угол кровати:
— Ну так же невозможно!
— Прости меня, Йосичка, — Нила сядет рядом и погладит его по колену, — прости меня. Ты хороший, красивый, добрый. А я, наверное, какая-то поломанная. — И дрогнувшим голосом добавит: — Или… испорченная. Давай я тебя отпущу…
— Что значит отпущу? Не привязывала.
— Привязывала, — Нила крутила обручальное кольцо. — Давай разойдемся. Не будем мучать друг друга.
— Да ты чего? — ошалел Йосиф. В этой набитой людьми квартире они говорили, ругались и даже кричали шепотом. — Ну? — он повернул ее к себе. — Ну перестань, наладится.
Нила подняла лицо к потолку, стараясь удержать слезы, и еле слышно ответила:
— Ты же сам знаешь, что нет…
— Но почему? Что я не так делаю?
— Все хорошо. Ты хороший. Я не знаю. Я не могу так…
Нила плакала в подушку. Канавский сидел столбом и безнадежно молчал, а потом выдавил:
— Ты меня не любишь?
— Люблю, — отозвалась Нила, — но… наверное, не так…
— Понятно, не любишь, — тяжело отрезал он. — А зачем тогда? Зачем голову морочила? Зачем замуж пошла? — отчаянно шептал он.
Нилка продолжала плакать.
— Я думала, что люблю.
— А как же твое «Бачылы очи, шо купували?» А? — с горечью спросил он.
— Так я и терплю. Терплю и стараюсь. Изо всех сил. Честно. Но ты — несчастный. А я не могу сделать тебя счастливым.
Йосиф уедет в часть, сказав на прощание, что вернется через месяц, а она пусть подумает еще раз. Хорошо подумает, как ребенку без отца расти. И уходя, сам себе побоялся признаться, что заранее знает Нилкин ответ.