Он вернется, посмотрит на своих девочек. Он хотел орать, орать, орать и крушить кулаками и сапогами все — и эту собачью узкую комнату, и эту проклятую пыточную металлическую кровать, и старый мещанский дубовый шкаф так, чтобы рухнуть, разбить руки до костей и со всей силы до крови ударить эту… эту… Он не знал, как ее назвать.
Он ничего не сделает, аккуратно соберет сложенные наглаженные вещи, поцелует Людочку, со вздохом посмотрит на Нилу:
— Я буду присылать деньги каждый месяц.
— Не надо никаких денег, — у Нилки не переставая текли слезы, она их даже не вытирала. Стояла как прибитая, макнув голову в плечи, раздавленная собственным решением.
— Да как это не надо?
— Мне алименты не нужны. Я тебе, сволочь, жизнь сломала, а ты мне приплачивать собрался?
— Не тебе. Моей дочери.
— Не надо! Пожалуйста. Заклинаю!
— Это мне решать.
Она молча плакала на кровати, он уходил и больше всего на свете мечтал, что сейчас она рванет за ним, схватит за спину, прижмется и скажет, что боится его потерять. Что это блажь, глупая шутка, проверка… Но никто не выйдет. Йосиф уйдет не оглядываясь. Как будто просто в часть.
Во дворе не сразу поймут, что капитан Канавский ушел навсегда.
А когда поймут, то удивлению не будет границ.
Ася развешивала белье и ворчала:
— Да-а, зажрались уже эти молодые! Хороший мужик непьющий, военный. А она его выгнала! Харчами перебирает… И куда теперь? Кому с прицепом нужна?
Ривка поддакивала ей с лавочки у дверей:
— Ой, мишигинер, да я Гедалю своего вообще первый год убить хотела за его пьянки. И ничего. И ты, Аська, тоже не сердцем выбирала.
— Ага, — отозвалась Аська, — стерпится-слюбится — это про нас. Жизнь свою без Васьки теперь не представляю. А они теперь совсем страх потеряли.
— Да ладно вам, — в беседу с размаху вклинилась вошедшая за ручку с Анюткой-младшей мадам Голомбиевская, — залетела, вот и вышла. Надоело — развелась.
— Это что же за мода такая? — Ася вылезла из-под простыни, — Нюся, ты работу-то свою с семьей не путай!
Нюська подбоченилась:
— Ну мне за это, в отличие от вас, деньги платят, а вы то же самое делаете даром, еще и готовите, убираете да обстирываете.
Рива застонала:
— Ой вэйзмир! Да кто тебе платит? Пенсионерка заслуженная! Мне Гедаля даже пьяным больше цветов приносил, чем тебе все клиенты за всю жизнь. Ты любовь-то со срамным делом не путай. Ишь ты, суфражистка престарелая!
Нюся аж подпрыгнула:
— Ага! Не путать, говоришь, с этим делом, так что вы до Нилки прицепились, как репей до чулок! Если она без любви жить не хочет — значит, не шалава. Не думали?
Асю и Ривку этот неожиданный пассаж Голомбиевской погрузил в глубокие размышления.
— То же мне — сраный Достоевский нашелся, — наконец выдала вердикт Рива.
— Это отчего ж еще?! Достала?
— Да философствуешь тоже.
И только новоиспеченная соседка Танька из тринадцатой злорадно хихикнула, когда Нилка вышла с Людочкой на коридор:
— Ну что? Ушел твой? Сложил, наконец, два и два? Что семимесячные по четыре кило не бывают? А то ходил — дурак-дураком! Аж жалко!
1951
Одесса-мама
На Одесском железнодорожном вокзале стоял немолодой, но крепкий мужчина типичной одесской наружности — черноглазый, кудрявый, с легкой проседью на висках, в двубортном костюме и с парой добротных чемоданов у ног. Он так и не двинулся от вагона, хотя все пассажиры уже выплеснулись на перрон и растеклись ручейками в сторону Старосенной и Пушкинской. Мужчина улыбался и медленно, с наслаждением втягивал носом воздух — как дорогой одеколон.
— Мама, — протянул он, — Одесса-мама. Борис Семенович Вайнштейн наконец-то приехал домой.
Он так долго ждал этой встречи, так готовился к ней, что теперь боялся испортить впечатление и двигался медленно, смакуя каждый шаг. Он тысячу раз представлял свое идеальное возвращение в родной город. Он терпеливо выжидал. Да, Ванечка на вокзале в Хабаровске чуть не спутал все карты. Но Вайнштейн твердо решил не рисковать, а выждать и заработать, чтобы вернуться домой с капиталом.
Кроме того, несмотря на четверть века в разлуке, старые кореша вполне могли его узнать, а про то, что ташкентские кинули маляву, что Боря Вайнштейн, он же Виктор Гиреев, — крыса, и ждет его правило и смерть, — он даже не сомневался. Как и положено по законам древней войны, он решил дождаться, пока «по реке не поплывет труп врага». С такими стратегическими замашками самурая Борька стал бы блестящим командиром, но выбрал другой путь. Он знал, что сейчас в мутной воде одесских улиц начнется полный беспредел, а точнее — новый передел Одессы среди воровских авторитетов. И война будет знатная. Он все правильно рассчитал и дождался-таки. Массовые зачистки одесского блатного мира в сорок восьмом, устроенные опальным маршалом Жуковым, помогли ему вздохнуть с облегчением. Никого из старых не осталось. А кто остался — или рванул, или сидит тихо, как мышь под веником на дальних бессарабских хуторах.