— «Ну, не поминай лихом!» Да я тебя помяну и станцую! И на курву эту в профком порта напишу! И в газету «Труд» тоже!
— А что воняет так? — поморщилась Ксеня, которые последние минут десять этого «полета Валькирии» ерзала на стуле и кривилась. — Я надеюсь, это не Егоров?
— В смысле? — оглянулась Женя
— Ну, не его труп так воняет?
— А, это? — Анька деловито махнула рукой. — Это я в него банкой ворвани — китового жира метнула. Весь ковер уделала. А он, гад, увернулся, только обляпался.
— Слушай, — у Ксени загорелись глаза — а давай он тебе отступного даст! Свой участок с домиком!
— Да на кой мне его участок! Нашли огородницу! — Анька действительно наплевательски относилась к дачному участку даже при хозяйственном Осипе. Он только бурьяны косил. А Анька недоумевала: зачем тебе огород? Что, рынка нет? Вот растут вишни, груши и абрикосы — ешь и радуйся, чего на грядках-то стоять?
— Да подожди ты! Он тебе отдаст — а я у тебя куплю. Место больно хорошее, и фундамент каменный готов, а я дальше расстроюсь и с тобой соседкой буду. Будет морально-материальная компенсация.
— Да ну, это ж служебное, — осадила сестру Женька. — Губу-то не раскатывай! Как выдали, так и отберут!
— Не, ну какой подлец! Проморочил мне голову! Семь лет жизни на него потратила! Козлина старая!
— Ну так радуйся, — мрачно прервала ее Женя.
— Чему радоваться?
— Ну как чему? Ну сколько еще ему плавать? Это — во-первых, а во-вторых — долго ли твой козлина кобелиной пробудет? А потом что — спишут его на берег, будет сидеть, гундеть тебе, и ни пользы, ни женской радости. А так — пацана подняли, в вышку засунули. Чего тебе? Его и так девять месяцев в году не было. Ты бы с ним год день в день прожила — сама бы выгнала.
— Почему?!
— Да с ним же говорить не о чем.
— И то правда, — процедила Анька и добавила мстительно: — Но в газету я все-таки напишу.
— Лучше нарисуй, — подбросила Ксеня.
Гарпунер Осип Егоров был не единственным в славной китобойной флотилии, кто воплотил хрестоматийное «седина в бороду — бес в ребро». Через десять лет выйдет убийственная статья в «Комсомольской правде», посвященная легендарному Алексею Николаевичу Солянику, главному организатору советского китобойного промысла, Герою Социалистического Труда и трижды кавалеру ордена Ленина. В статье корреспондент гневно прошелся не только по рабочим моментам, но и по личной жизни Соляника, который взял в рейс свою молодую жену и устроил для нее на палубе персональный бассейн. Флотилия била китов уже значительно выше, ближе к тропикам. А суда, рассчитанные для работы в Антарктике, перегревались. С регулярными тепловыми ударами росло недовольство.
Вторая жена Алексея Николаевича была моложе его сына от первого брака, который пришлось спешно расторгнуть, когда роман пятидесятилетнего китобоя со студенткой Политеха стал достоянием общественности.
Первый после Бога, капитан Соляник имел персональное звание Генерального директора флота рыбной промышленности III ранга, но не смог удержаться в должности, несмотря на авторитет и высоких покровителей, настолько весомым тогда было газетное слово. По легенде, сам Брежнев скажет ему: «Ничего не могу поделать… Ты перегнул. Хамства люди не простят ни тебе, не мне…»
1954
Почти военный
Феня сидела в комнате и рассматривала сыновей. Тося за лето вытянулся и догнал Сережку, который влетел в комнату с вечным вопросом:
— А есть шо пошамать?
— Вон хлеб.
— А сахар можна?
— Нет сахара! — Ее сыновья съедали все. Иногда Фене казалось, что они даже муку подъедают. Она поймала старшего и поставила перед собой:
— Сережка, да стой ты, шоб ты провалился уже, шо ты крутишься! Тоже вымахал! — скорбно объявила она, прикладывая к нему школьные, они же единственные штаны. Самое страшное, что теперь было нужно сразу две школьные формы. Две! Потому что Сережкина позапрошлогодняя была мала на обоих.
Феня крутила штаны и чуть не плакала — еще и между ног до дыр протер. Она стегнула штанами Сережку по тощей заднице: — Говорила тысячу раз!! Не носи их на улицу! Лето вон! В трусах ходи!
Она посмотрела на свою юбку… Почти такая же. Ну и что, что черная…
— Значит, между ног вот тут вставим лоскут и снизу притачаем такой кант… — вслух размышляла она…
— Какой кант? — ойкнул Сережка. — Не буду я с таким ходить! Я шо, баба?
— Значит, в трусах в свою школу пойдешь!
— Пусть Тося в этом пойдет, ему канта меньше надо. А мне новую!