— Интернатский. В «Артек» еду.
Самый знаменитый пионерский лагерь СССР и визитная карточка пионерской организации страны работал еще с 1925 года и сначала был лагерем-санаторием для туберкулезных детей. В тридцать седьмом он уже функционировал круглый год, имея на своей территории и каменные дома, и полноценную школу. Международным он официально станет через пару лет, а пока только небольшие группки детей из Чехии и коммунистов, участников Сопротивления, попадали во всесоюзную здравницу. Но для всех советских школьников от сиротских домов до самых престижных школ это была недосягаемая мечта. Разумеется, на лучшие летние смены попадали в основном дети номенклатурных работников со всего Союза или уж совсем выдающиеся таланты. Тосе крупно повезло — его происхождение и нищенское положение стали главными козырями для сумасшедшего учителя, который взял измором областной отдел народного образования систематическими визитами. Он всегда действовал так, как учил детей, и был уверен: «Любая система всегда лучше разового блестящего выхода». И каждый день заносил и регистрировал письма с указанием необходимости поощрения будущего рабочего класса и недопустимости перегибов. Он был таким бесконечно нудным, что через двадцать дней приема по записи и официальных ответов цель оправдала средства, и путевка для его любимой светлой головы была получена.
В «Артеке» от увиденной роскоши и небывалого разнообразного досуга Тося вдруг разговорился, да еще и как!
Четко исполняя, к радости вожатых, все пункты режима, выходя первым на зарядку, застилая по-армейски (интернатская школа) постель в идеально ровную поверхность, участвуя во всех отрядных заданиях и засиживаясь в кружке по рисованию, Тося успел еще многое. Например, обнести все соседские сады и бесхозные персиковые деревья, поделиться с новым товарищами правилами жизни на Молдаванке и другими навыками дворовой культуры.
Его самым любимым местом в «Артеке» стала столовая. Здесь, в лучшем пионерлагере Союза на питание каждого ребенка выделялось полтора рубля в день, а в Тосином интернате — пятнадцать копеек. Количество и качество еды соответствовало финансированию.
Тося залетал в столовую первым и быстро инспектировал расставленные тарелки, выбирая самую большую «пайку», а когда заходили остальные — быстро тыкал пальцами еще в парочку. Поначалу тепличные дети из семей партийного руководства брезговали и не ели. Да и пятиразовое питание помогало восполнить пробелы в порциях. А через неделю жертвы стали демонстративно выхватывать помеченные тарелки. Но волчонок, выросший между улицей и коммуналкой, даже не думал уступать и на обеде, доев свой суп, он просто смачно харкнул в две ближайшие тарелки — сына первого секретаря горкома Винницы и отпрыска директора киевского военторга. А потом под рвотные позывы своих товарищей по отряду с удовольствием съел все трофеи.
После суровых интернатских будней на курорте он быстро возглавил свою комнату и стал, как написали бы в характеристике лет через двадцать, «неформальным лидером». Поймать его не удалось, несмотря на ябед. Да и Тосина дворовая муштра, а особенно наказания за проигрыши помогала их отряду выигрывать все эстафеты и спортивные конкурсы.
После прощального костра и обмена галстуками и адресами Тося увозил из «Артека» плюс десять килограмм живого веса, а его «тепличные» товарищи возвращались нормальными правильными пацанами, которые сморкались в сторону без платков, плевали на дальность и свистели в два пальца. Но главное сокровище было нематериальным. Тося обогатил их словарный запас золотыми россыпями зэковской фени и трехэтажными матерными оборотами.
1956
«Белая акация»
Нила примчалась домой счастливая:
— Мама, мама! Мне в профкоме выделили два билета на «Белую акацию»! Это же оперетта про китобоев! Музыка Дунаевского! Два билета! Ты пойдешь? Это тридцатого января!
— Сходим, — отозвалась Женя. — А что, больше не с кем?
— Я с тобой хотела. Порадовать. Это же премьера! Все обсуждают, говорят, будет что-то невероятное. Ты же любишь…
— Я? Это ты любишь. Но пойдем. Посмотрим.
В фойе театра они встретятся с главной семейной театралкой — Лидией Ивановной и ее вечно виноватым Николенькой за спиной.
— Как пудель с поноской, — резюмирует Женька, глядя на Николеньку с Лидкиной шубой, переброшенной через руку, и ее же театральным ридикюлем. Давнишним, но все еще шикарным.