Моя мать уважала мое право любить не того, и я не могла сказать Сеньке, что он выбрал не ту, даже если бы так думала. Но я не знала, что за девушка у сына, и все равно с любовью собирала для нее букеты, учила сына правильно завязывать галстук, давала ему разные домашние и офисные задания, когда он отказывался просто так брать у меня деньги на ухаживание, советовала ему романтические кафе в центре, помогала выбирать подарки… Боже, я у знакомого дизайнера даже заказала нашей молодой паре одинаковые браслеты-фенечки. Сын не снимал его даже в душе, не знаю про Риту…
Я доверилась его выбору, я доверилась выражению его глаз… Мне так хотелось, чтобы оно надолго, на всю жизнь, сохранилось таким…
Нравилось, что он выкидывает из книжного шкафа томики стихов в поисках того единственного, которое можно написать ей в ответном сообщении. Они обменивались чужими стихами, но искали их по велению собственных сердец.
— Чем плох интернет? — удивлялась я.
— Потому что там ты найдешь то, что и все…
Рита для него была не все, она была все с двумя точками. И ему было невыносимо больно, когда посторонние, пусть и родные Риты, решили поставить в их отношениях точку. Они в срочном порядке отправили ее к родственникам в Израиль — слезы и прочее их не волновало. Я тоже долго обтекала от всего, что услышала от них за воспитание мальчика, который лезет девочкам под юбки. Для начала покажите мне того, кто не лезет. А потом — других девочек, Сенька бредил Ритой, откровенно бредил. Я говорила, что если Рита переедет к нам, я не буду против поддерживать молодых финансово всю их учебу. Рите не было восемнадцати, а так, если честно, я бы ее выкрала… Ну, помогла сыну это сделать.
Боже, Аркашка реально прав — я влюбилась в Риту. Мне передалось состояние сына, он поделился с мамой крыльями… Я прожила с ним за тот год вторую молодость — мне безумно не хватало всего этого: дрожащих рук при выборе подарка, падающих телефонов, когда спешишь прочитать сообщение, пусть и от собственного сына, бессонных ночей, когда опять же ждешь сына домой… Господи, я же сама краснела рядом с Ритой и лучшие мои букеты сделаны для нее…
Я до сих пор не пришла в себя окончательно — меня впервые действительно бросили, обманули в лучших чувствах. Если бы не Рита, я бы не изменила мужу, но мне просто необходима была встряска, моральная, которую Осинский не в состоянии был мне дать. Я не считаю это изменой — я спасала себя, следовательно — наш с ним брак, и спасла.
Мы расстались, иногда перезваниваемся, прошлое не отпускает и никогда не отпустит до конца, потому что настоящее держит, держит в лице Сеньки, пусть он этого и не знает, пусть я никогда не познакомлю их в реале — слишком похожи, боже… Я просто не понимала, потому что у меня ни одной общей фотографии с Антоном не было, а художественный вариант далек от реальности… Хоть и реален, увы.
Реален был и холод Осинского, когда он сказал, что рад тому, что Сенька с Ритой расстались… Вот так. По прихоти родителей. Хуже было б, стань это выбором самой Риты…
Выбор Риты… Она не смогла объяснить им, что не важно, кто у Сеньки мать, что он не мажор, а учится на одни пятерки, и плевать, что его папа даже не попытался пойти в аспирантуру. Действительно, что с того? Кому нужна эта академия! Люди, вы о чем?! Как можно судить людей по бумажкам, по доходу… Рассказать, как я лезла на кактус, чтобы превратить мамин бизнес действительно в бизнес, приносящий доход, а не тарелку супа к обеду. Рассказать? Только некому… Им не было дело до чувств семнадцатилетних детей, им важно было только то, что их девочка не оправдала возложенных на нее надежд…
— Сень, — говорил Аркадий моему сыну. — Нельзя зацикливаться на девушке. В этом есть что-то нездоровое…
— Что? — бросал ему в лицо восемнадцатилетний Ромео.
— Что-то… Надеюсь, ты это не поймешь, а поверишь мне на слово. Я через это прошел. Прошел с большими потерями.
— Что? Что-то? — упирался Сенька.
И я, головой в стенку в соседней комнате — неужели скажет, неужели… То, что так и не смог до конца сказать мне. Не смог? Или решил, что я сама обо всем догадалась. А лишние разговоры послужат ножницами, которые перережут волосок, на котором в третий год нашего брака этот брак держался. Мы, точно веточки, смотрели в разные стороны, и чтобы создать композицию, нужно было для баланса насильно развернуть нас друг к другу — размочить слезами кору, которой покрылись наши сердца, и потом осторожно, любовными ласками, нажать на нужные точки, чтобы не сломать — слишком хрупки мы тогда были, оба… И наш сын, наш… Трехлетка. Пусть Сенька называл папой того, кого в папы выбрала ему я, но другого я бы ему и не хотела.