— Тебе плохо или ты просто злая?
Взгляд был просто злой. Нет, не просто — суперзлой.
— Злая. На то, что не умею предохраняться…
— То есть чувствуешь, что беременна? — голос его опустился до шепота.
Или, может, он слишком сильно затянул галстук. До удушья!
— Нет! — выплюнула я. — Чувствую себя дурой, что вышла за тебя замуж. Ты получил себе эскортницу. А что получила я?
Осинский сглотнул — очень громко. Но ничего громко не сказал, а скорее — выругался себе под нос.
— Сегодня последний раз, понял? Если доживу до твоего фуршета.
— Лаура…
— Я без тебя проживу. И полгода, и даже год. Подумай, проживешь ли без меня ты…
— Нет, не проживу! — оборвал меня Осинский. — Ты хочешь, чтобы я унижался перед тобой?
— Я тебя не унижала, никогда, — палец поднялся вверх сам собой, а вот трясти им перед носом Осинского начала я уже сознательно. — И никогда не использовала в корыстных целях. Знаешь, месье Хеннесси был прав — у нас женщины делают то, что должны делать мужчины. Обхаживают и лелеют вас, мужиков, а не наоборот. Что я от тебя вообще видела?
Тут меня понесло — видела я многое. Муж помогал по мере сил дома, вкалывал за его пределами, но, увы, без особого финансового выхлопа. Что же касается ухаживания, то даже когда я еще встречалась с ними двумя параллельно, именно Аркашка добавлял в отношения романтическую нотку. Просто в момент нашей ссоры я обо всем этом предпочла не вспоминать — просто он был виноват, как в той басне: Досуг мне разбирать вины твои, щенок! Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать.
Мой внутренний волк хотел любви, а Осинский не мог мне ее дать, потому что я не в состоянии была ее от него принять. Китайские мудрецы говорят — чтобы тебе налили чаю, протяни пустую чашку… Как забыть Антона, как закрыть дверь, как утолить жажду, когда чай в чашке остыл, а ты не в силах его вылить?
Столько лет прошло, а я помню все цифры его мобильного номера. Хоть сейчас с закрытыми глазами наберу. Но не набирала — била себя по рукам. Ну и по мозгам — номера-то больше нет. А вот человек есть — где-то, и этот человек спокойно живет без меня. А этот вот — не может спокойно жить со мной, потому что я не живу с ним. Мы — посторонние… Какими были до того дурацкого вечера, когда после нескольких сброшенных подряд Антоном звонков, я вместо телефонного диска повернула пуговицу в петлице чужой рубашки, которая по случайности, по обычной случайности, принадлежала Осинскому.
Хотела я их сравнить? Нет, просто потерялась в собственной любви и собственной ненависти к себе за то, что не в состоянии прекратить ему навязываться… Решила убедить себя, что свет клином на Антоне Воронине не сошелся. Но он сходился, не оставляя мне никакого шанса заглянуть в глаза кому-то другому — и на меня не смотрели, словно чувствовали: занято… Да так и было.
Кто учился в художественном прекрасно знает, что учеба после звонка с урока только начинается — и зимой они знакомы с обмороженными на пленере пальцами, а круглый год — с тремя часами ночного сна.
Из-за отсутствия времени на поскучать я легко находила Антону оправдания — я ведь не могу с ним ни путешествовать, ни тусоваться по злачным местам. Даже оставаться до утра не могла, потому что утро у меня начиналось в шесть, чаще всего еще в полной тьме. И у него такой же напряженный график — мы абсолютно подходим друг другу, о таких отношениях можно только мечтать. Но я о них не мечтала, я их проклинала, поэтому мои успехи в художестве постепенно сошли на нет. Всему можно отыскать оправдание — было бы желание, даже сброшенным звонкам: на деловой встрече, за рулем, да без разницы где, ведь в итоге мы встретимся, пусть всего лишь на час, но встретимся…
И мы встречались год, даже больше… И получения мной диплома отметили вдвоем… Это было… И разговоры о том, что я буду делать и куда пойду учиться дальше, Антон со мной вел. Я отвечала, что буду помогать маме. Судя по опыту прошлых учеников, вышка им не так уж и помогла. К тому же, нам с мамой помогал Осинский — доставка цветов заработала, а лично я находила мелких клиентов для украшения ресторанов к свадьбам и прочим мероприятиям. Все шло, все изменялось — и отношения Антона ко мне, и я не могла понять, почему ему надоела. Спросить боялась — могла же услышать, что нашел другую и эта наша встреча последняя.
С Осинским было проще. Я не первый раз была в его квартире: из-за плохой погоды мы часто устраивали деловые совещания у него дома. Я знала, где лежал чай, а это многое да значит. И чашки всегда чистые, но не пустые. Он кого-то любил, я это чувствовала и понимала, что бередить его душу нельзя. На фоне циничного мира он казался последним романтиком — мне казался, это я сама овеяла Осинского любовным ореолом — у меня был свой страдающий рыцарь, хотя и не могла понять ту таинственную девушку, как можно выбрать другого, а не его… Хотя он же дал понять, что не заработал на девушку. Она выбрала побогаче, или ждет?