Антон встал с кровати и подошел к окну, на его губах сразу вспыхнул вкус поцелуев Андрея, его кожа, его прекрасное и столь желанное тело. И все слова что он говорил:
— Надя, — сказал Антон уверенно, — я уверен в этом на все сто процентов. Я его хочу как никого, я люблю его.
— Так ты его хочешь, — переспросила Надя, — или все–таки любишь?
— Люблю, — Антон опустил руки в карманы, — а когда хочешь любя — то радость от близости становится в разы сильнее. Это как притяжение.
Про себя Надя подумала, что еще немного и сорвется на истерику сама, но надо держаться и продолжать гнуть свою генеральную линию до самого конца. Сейчас надо просто расположить Антона к себе, потом по капле вливать в него сомнение о том, что он действительно открыл свою истинную сущность. А там, когда накопится до предела, произойдет взрыв, которым снесет этого мерзкого Андрея к чертовой матери и она сможет занять свое законное место раз и навсегда, и больше ей не придется пользоваться мелкими подачками от Гордеевых — все и сразу, вот чего вожделела Надя.
Антон упал в компьютерное кресло и включил музыку. Заиграла композиция Мануэля Михареса «Умереть дважды», крайне депрессивная, надрывная песня:
— Андрей так любит эту песню, — сказал Антон и из его глаз градом покатились слезы. Он лег на стол и обхватил голову руками.
Надя никак не комментировала его состояние, а просто вышла из комнаты про себя подавляя приступы злости и бешенства на то, что Антон попал в плен к этому дегенерату Спицыну, и что она, Надя, не смогла его уберечь от этого. Ну ничего, скоро все будет приведено в норму. Так как положено в этом мире, а не так как хочет эта скотина. Антон будет принадлежать ей.
Тем временем на кухне Рита и Тимофей пытались вести душеспасительные беседы с Кларой:
— Тетя, — увещевал ее Тимофей, — ты понимаешь, что Антон — до мозга костей Гордеев, и своим запретом, ты его только раззадоришь сильнее и не добьешься для себя желаемого эффекта.
— Тиша, — ответила Клара, — я жила и живу в обществе, которое считает гомосексуализм аморальным и неестественным. Отклонением. Болезнью в конце концов.
— Клара, — сказала Рита, — гомосексуализм вывели из разряда болезней около тридцати лет назад. Вы понимаете, что ничего не добьетесь тем, что будете сотрясать воздух?
— Тетя, — продолжил мысль Риты Тимофей, — ты его только настроишь против себя — вот все чего достигнешь с такой тактикой. Почему по твоему бабушка и Анастасия никак не стали препятствовать им? Может потому что они поняли, что между ними не просто похоть, которой ты так боишься. Они любят друг друга.
— То, что они любят — ненормально, — ответила Клара, — и я использую все возможности, чтобы вылечить моего сына от этого недуга.
— Кто тебе в этом помогать будет? А что скажут Евгений и Анастасия, когда восстановят здоровье?
— Вот о них нам и надо сейчас подумать, — сказала Клара, — отвези меня в больницу к мужу, пожалуйста. А насчет моего сына я не намерена с вами вести беседы, это мое решение и я его менять не собираюсь.
— Хорошо, — сказал Тимофей, — через полчаса будь готова выехать.
Они вышли с кухни и оказались в гостиной:
— А почему полчаса? — удивилась Рита, — ждать зачем?
— Надо нам с тобой один визит сначала нанести, — сказал Тимофей, — чтобы тетушкины старания не были чересчур разрушительными. Поехали.
Рита и Тимофей на лифте спустились в гараж и выехали из дома в восточном направлении…
Катя Носова продолжала лежать в постели и ощущать себя полновластной хозяйкой ситуации и победительницей по всем фронтам. Виктору все эти бабские страсти были глубоко по барабану, он наслаждался самой ситуацией, тем что две женщины начали из–за него борьбу, хотя ни к одной из двух он не испытывал никаких эмоций, помимо желания поскорее ублажить собственные сексуальные потребности.
Зина же продолжала свое наблюдение, прекрасно понимая, что от нее ждут какой–то реакции, аффекта, взрыва. Кате это было нужно для закрепления собственной победы, а Виктор просто хотел получить удовольствие от самого момента:
— Чего ты плачешь? — продолжила Катя, — соглашайся. Платим мы вовремя, работы по дому немного. Горничная в нашем доме — находка, а не работа.
Зина резко развернулась и побежала по лестнице прочь, на бегу вытирая слезы, которые покатились из нее градом. А уж как было задето ее самолюбие — проиграть — этой корове Кате, которая скоро седьмой десяток разменяет! И променять ее — такую молодую, на этот кусок бекона.