— Я думал, — на глазах Виктора блестели самые настоящие слезы, это уже само по себе было таким нонсенсом, схожим с отменой «Дома‑2» или признанием «Фабрики звезд» самым бездарным изобретением современности, — я считал что ты должен быть правильным. Таким как все. Я загнал всю свою сущность глубоко и скрывал ее от вас всех.
— И не думал о том, что один раз подавив это в своем роду, ты все равно получишь это еще раз, — сказал Андрей, — природу не обманешь.
— Это не природа, — закричала Катя, — это распущенность, развращенность. Этот гордеевский урод тебя развратил, отвернул от нас и разрушил нашу семью. Я так была рада когда он сдох!
— Я и не сомневался, — сказал Андрей поглядывая на продолжающего рыдать Виктора и опустившегося на пол, — я видел тебя тогда и прекрасно помню как ты летала от радости. А мне хотелось умереть.
Виктор пополз на четвереньках в сторону Андрея, остановился у носков его ботинок и сказал сквозь рыдания:
— Сынок, прости меня за то что я совершил, пожалуйста, — и он прикоснулся губами к его ботинкам.
Андрей брезгливо пнул Виктора и оттолкнул его:
— Не смей, слышишь? — сказал он, — мне нечего прощать тебе. Очень просто разрушить жизнь человека, а потом по–идиотски умолять о прощении, ты не думаешь? Разве нет?
— Андрюша! — взмолилась Катя, — он твой отец!
— Всегда этому поражался. Значит, если он меня породил, то ему допустимо вытворять со мной любые безумные вещи, травить меня, а потом я буду обязан его простить потому что он мой отец? Он не отец, он самый натуральный донор спермы, считающий, что его творение должно слепо подчиняться ему и делать все что хочет только он.
— Сынок, прости меня, — продолжал подвывать Виктор.
— Он забыл о главном, — парировал Андрей, — когда понял, что я родился таким же как он, то решил, что я должен быть изуродован так же как и когда–то он сам. Это отец? Это мразь, с которой я не хочу иметь ничего общего.
Виктор уже ничего не говорил, он так и остался лежать на полу и биться в рыданиях:
— А теперь послушайте! — добавил Андрей, — я сделаю все, чтобы вы пожалели обо всем, что совершили восемнадцать лет назад. И я уже не тот наивный мальчик, который легко подвергался вашему психованному влиянию и давлению. У вас не было никаких прав творить все это. Запрещать, уродовать, насиловать мой разум. Вы заплатите нам до последней копейки, даже если для этого вас придется сгноить в тюрьме!
Андрей собрался уходить, развернулся и увидел, что последние слова, а возможно и приличную часть беседы слышала Соня:
— А ты что здесь делаешь? — спросил он.
— Пришла спросить у этих, — холодно сказала она, — посмотреть им в глаза и задать вопрос — как они могли пойти на такой позор. Но все чего мне пришлось услышать вполне хватило. Так что я ограничусь тем, что скажу — мне известно, что вы не родные мои родители. Я рада, что у меня есть брат, — она нежно посмотрела на Андрея, — пусть и по сути не родной, но нас объединяет одно общее несчастье — быть воспитанными вами и вырасти нормальными вопреки ему. Это все что я хотела сказать и более не хочу оставаться в этом грязном доме. Желаю вам удачной вечеринки, и постарайтесь, чтобы гости не утонули в той грязи, которая вас окружает. Пойдем домой, Андрюша.
Соня и Андрей развернулись и вышли из гостиной. Вдруг в гостиную вбежала Вика:
— Что случилось с моим сыном? О каких жутких играх он рассказывает? И что с Виктором, почему он лежит на полу?
— Поясни по порядку, что с твоим сыном?
— Он сидит напуганный в своей комнате, мне сказал, что играл с хозяином, а потом пришла хозяйка и подняла крик…
— Вика…, — сказала Катя, — мой муж…, — она не знала какие слова подобрать, — этот старый педофил склонил Стасика к оральному сексу.
Вика в ужасе обернулась к хозяину и не говоря ни слова вышла из гостиной. В следующий момент Катя умоляла ее остаться, обещала выгнать мужа из дома, но Вика была непреклонна и сказала:
— Для меня мой сын важнее любой суммы денег, — за ней захлопнулась дверь.
Виктор перебрался на диван и понемногу успокоился.
— Предательница, — сказала Катя, — Иуда и предательница. Подлая стерва. Она не сорвет мой триумф. И ты тоже, — она кивнула мужу, — иди умойся, старый пидор.
Катя поднялась и со всем оставшимся в ней достоинством, если это понятие вообще когда–нибудь в ней существовало пошла по лестнице по направлению к своей комнате.
Виктор Носов тоже встал с дивана, и как был — в джинсах и легкой рубашке вышел из дома. На улице уже бушевал шторм, ветер поднимал с земли куски пластика, бутылки, легкие жестяные банки. Сверкала на все цвета радуги молния и гремел на свои лады агрессивный гром, от которого хотелось бежать и прятаться как можно дальше, чтобы тебя не нашли.