— Ты идиот, — неожиданно ровно сказал себе Майк и тихо захлопнул дверь кабинета.
Солнце уже почти село, когда он подошел все к той же скамейке, что теперь усыпала золотая листва. Она мягко мерцала в свечении крыльев и тихо шуршала сухим черешком в порывах осеннего ветра. Замершая на самом краешке Джейн не шевелилась.
— Я идиот, — после минуты молчания выдохнул Майк.
— Это неправда, — проговорила она торопливо и снова застыла в его громоздкой тени — тонкая, светлая, от напряжения едва не звеня позолотой на перьях.
— Ты не уехала. — Он сглотнул. — Почему?
— Потому что тогда мы бы больше не встретились.
Майк понимал, что, наверное, стоило спросить по-другому. Возможно, дать время подумать или рассчитать все самому, но наконец-то целуя теплые губы, впервые не жалел ни о чем. Как не сожалел он и после, когда в сумерках комнаты меж черноты тесно сплетавшихся тел вдруг позабылся, и крылья упруго раскинулись в стороны. Джейн звонко смеялась, укрыв их обоих золотистым покровом, сладко скользила спиной по простыням и озаряла мерцанием темную комнату.
Ему нравилось все в новой жизни — воскресные утра, яблочный джем на тостах, немного неловкая неуклюжесть и тихий расстроенный шепот Джейн. В его тесной кухне она так часто била посуду, что сначала Майк научился бинтовать золотистые крылья и только потом убирать чашки наверх. Им было счастливо вместе. Она находила в нем силу и смелость, он в ней долгожданный покой. И пряча лицо в переливчатых перьях, Майк знал наизусть их аромат и то, как магия нежно щекочет по коже.
Однако даже за безоблачным счастьем, скрывалось трухлявое дно. Не они его строили, не им и чинить, хотя Майк старался залатать слишком огромные дыры. Но все же Джейн падала. Глубже и глубже она уходила под воду вместе со злыми словами, что бросали им вслед. С каждым презрительным взглядом, смешком или вскриком в ней тонуло то солнце, где словно выжгли клеймо: «нечеловек». Существо. Нечто иное. Ее здесь боялись, и постепенно она становилась все молчаливее, меньше смеялась, но ночью свернувшись под боком упорно твердила «все хорошо». Ну, а Майк не хотел, чтобы на неё так смотрели. Чтобы смотрели вообще, затмевая собственной злостью ее волшебство! Это его личное счастье, его красота, до которой никто не посмеет даже дотронуться.
Однако тем сумрачным вечером, вернувшись домой, он ощутил, как в квартире вдруг сделалось пусто. В звенящей тишине их жилища, там, где раньше был свет, снова проснулись черные тени. Майк не понял, как по наитию прошел несколько метров, прежде чем шатко добрался до кухни. Теперь та показалась слишком пустой. Поджав под себя загорелые ноги, Джейн ждала его сидя на стуле и теребила нервной рукой туго сплетённую косу. На полном веснушек лице блуждала улыбка, от которой с безумной синкопой рухнуло в панику влюбленное сердце.
— Где они? — хрипло бросил он в тишину. Джейн помолчала, а потом беспокойно пожала плечами.
— Это неважно. Я теперь человек…
— Где они!
Шепот Джейн разнесся по дому, дрогнул в стеклах окон, взвизгнул замком и хлопнул закрывшейся дверью:
— Мальчишки забрали…
Майк вышел на улицу, не зная, чего же хотел: свернуть шеи мерзким ублюдкам или повеситься сам. Он не сберег… не заметил… позволил! В глазах заметались злые химеры, что пожирали своей чернотой некогда карюю радужку. Они обезумели в ощущениях горя, танцевали на углях, бесновались в крови. Хотелось кричать, но вместо этого Майк ощутил, как кто-то взял его за руку и дернул неловко рукав. Он сморгнул, усмиряя бушующих демонов, бросил взгляд вниз и встретился с упрямо сухими глазами.
— То, что вы ищете, там… за сараем. Им было весело, а я не смог, — сумбурно начал соседский ребенок, но громко всхлипнул и замолчал.
И позже, когда Майк стоял в пыли на коленях, зарывшись лицом в прохладные крылья, он неожиданно понял — его обокрали. Все они, кто смотрели им вслед; все, кто завистливо перешептывался, и кто громко смеялся, кто морщил брезгливо лицо. Майк дышал и никак не мог надышаться. Но сладкий запах с каждой секундой становился все глуше, и с перьев сыпалась хрупкая позолота, пока он пальцами бережно гладил кромку костей, что оставил после себя садовый секатор.
Майк хоронил крылья молча, а после всю ночь смотрел на тонкую кожу, что затянула собой острый остов. Джейн же молчала, не в силах пока осознать, что отданная ею во имя любви жертва стала предательством все той же любви. И не было шансов это исправить, как не было шансов вернуться назад. Потому дни шли за днями, и в каждый из них Майк ощущал все сильнее, как тянет на дно горькая ненависть. Он ненавидел мать, что их проклинала; перешептывающихся вслед коллег; мальчишек и даже садовников. Неизменной оставалась лишь Джейн. От попыток сдержаться в нем просыпалась жестокость. Она тугим полотном ложилась на руки, спуская крючок на оружии всякий раз, когда можно было бы переждать. Майк мстил за мертвые крылья и рвался вперед, где под звуки стрельбы платил за удачу бессмысленным риском. Без сомнений, от него пахло кровью и смертью, иначе с чего бы каждую ночь Джейн тихо плакать, пока он разыгрывал спящего, и целовать без остановки лицо в попытке прогнать оживших в нем демонов.