Но мир никогда не терпел бессмысленной злости, а потому всегда наступает момент, когда той становится слишком уж много. Именно это почувствовал Майк, лежа на бетонном полу с простреленным в решето легким. Он хрипло вздохнул и от мысли, как прямо сейчас где-то в доме его ждала Джейн, вдруг ясно понял, что был дураком. В миг все стало так очевидно… Не нужны им были ни крылья, ни волшебство, плевать на все пересуды, на взгляды и злую ложь, потому что на старой скамейке, под ветвями клена, они сотворили любовь. Лучшую магию. Нечто святое. И потому в свой последний вздох Майк отчаянно думал о тонких запястьях и нежной улыбке, о яблочном джеме и алых рубцах, что расчертили хрупкую спину. Он, конечно же, слышал, как встревоженный Вуд надрывался где-то над ухом. Тот тряс за плечо и требовал то ли очнуться, то ли подохнуть уже наконец. Однако в ушах колотилось биение крови, во рту было склизло, и в этот момент под закрытыми веками вспыхнуло золото крыльев. Рухнув вниз, Майк отчаянно улыбнулся…
…Из марева солнца, в котором он плавал, и соленых на вкус облаков его вырвал шепот, что прыгнул под спину и больно отдался в груди твердью бетонного пола. Сладким вздохом наполнились легкие, по коже скользнуло чувство тепла, пока Джейн зацеловывала острые скулы и бормотала, тихо смеясь:
— Ты идиот… Знаешь об этом?
— Похоже на то.
Она улыбнулась, громко шмыгнула носом, а потом привычно свернулась клубком и зарылась в терпко пахнущий ворот, откуда недавно сбежала прочь смерть. И пусть за другими стенами облегченно кричал на инспектора Вуд, пусть хоть трижды этот мир падет прахом… Прямо сейчас Майк медленно целовал два золотистых крыла с тонкой корочкой недавно запекшейся крови.
И пусть для других Джейн не человек. Но для него она нечто свыше.