Странница умерла. Она скончалась, дрожа, незрячая, с покрытыми белой патиной глазами. Её язык почернел. Тела осквернённых сжигают на границе небольшого пространства, рядом со стеной. Мы считаем, что служанку, присматривавшую за нею, сожгли заживо, ведь Сестра-Настоятельница не рискнёт заразиться. Конечно, никто не помнит ту служанку, у них нет имён. Зато странница могла быть избранной или Просветлённой, потому что на ней отсутствовали следы скверны. Я радовалась, что она не выжила.
В Обитель Святого Братства нет доступа ни мужчинам, ни детям, ни старикам. Как учит нас Он, они погибли на многочисленных войнах, от голода или тоски. Но я-то знаю, что тех немногих, кому удалось подобраться к стене, убили. Мы все это знаем. Сестра-Настоятельница сама это сделала. Она поступает так лично. Нам запрещено звонить в колокол, если странник – мужчина, мы немедленно сообщаем об этом Сестре-Настоятельнице, и она приказывает нам запереться в своих тёмных кельях. Всякий раз, когда появляется странник мужского пола, слышатся выстрелы. Мы ни разу не видели старых женщин или детей, которых можно было бы спасти.
Одна из похороненных на заброшенном кладбище еретичек, метиска, одна из тех, у кого больше нет ни имени, ни надгробия, а только деревья и земля, прикрывающая их заблуждение, решилась-таки впустить мужчину. Она не сообщила об этом ни Сестре-Настоятельнице, ни кому-либо из нас, а спрятала его под деревянным полом алтаря и делилась с ним своим рационом еды и воды. И очень умело скрывала это, много недель, неизвестно сколько. Но однажды мы заметили, что от неё исходит коварный ореол несчастья, злобная аура предательства. Она надеялась, что под туникой удастся это скрыть, однако мы увидели, как её живот раздулся от греха, от порока. Она попыталась сбежать, но зазвонили колокола, и все мы, служанки и нечестивицы, бросились на её поиски. Скрыться ей было негде, и мы нашли её в Башне Безмолвия. Она поднялась по лестнице, открыла люк, и мы заметили её наверху, увидели, как она в отчаянии идет под открытым небом, где лежат кости избранных (кости, которые светятся в темноте). Мы видели, как она прислонилась к зубчатой стене и смотрела вниз, примериваясь и решая, не лучше ли броситься в бездну, чем умолять сохранить себе жизнь. Но мы схватили её.
Сестра-Настоятельница старательно и терпеливо довела её до крика, заставила вопить, пока та не созналась. Говорят, Сестра-Настоятельница вырвала у неё несколько ногтей и выбила несколько зубов. Или даже все ногти и зубы. Говорят, она сломала не один кнут. И орала служанкам, чтобы принесли ещё. Ещё, ещё, ещё. «Это кровь искупления!» – кричала она. Её ярость перешла в шёпот. Ещё, ещё, ещё. Сестру-Настоятельницу лихорадило. Ещё, ещё, ещё. И порола она так сильно, что, по мнению некоторых, убила её. Нам неизвестна судьба мужчины, жившего под алтарём. А эта нечестивица сегодня покрыта грязью, впитывающей тьму, на кладбище
Давным-давно я тоже была странницей. Вспоминаю это время только в кошмарах и не помню, что было раньше. Я знаю лишь, что едва не умерла, – во всяком случае, так мне сказали. Я подползла к воротам и не смогла их коснуться. Открыла мне она, Елена, поклоняющаяся ложному Богу, фальшивому сыну, неправедной матери, та самая, которая гниёт теперь под землёй с открытым ртом. Та, у которой хватило сострадания. Она рассказала, что увидела с колокольни, издалека, меня, ползущую. Безрассудная мечтательница. Она забила в колокол и сообщила Сестре-Настоятельнице, которая решила не открывать ворота и оставить меня лежащей там, потому что думала, что я умираю и не стоит тратить время зря. Но
Позже, когда я смогла встать с кровати, мы пошли к Монастырю Очищения, что неподалёку от Башни Безмолвия и Сверчковой Фермы. Елена оставалась со мной, кормила меня, рискуя заразиться. Сестра-Настоятельница наказала её за непослушание месяцем унизительных работ, но не убила, потому что увидела во мне кандидатку или в избранные, или в Просветлённые. Елена чистила отхожие места, лечила язвы нескольким служанкам, колола дрова, массировала ступни Сестре-Настоятельнице; ей пришлось позаботиться о том, чтобы та могла перевести дыхание. Я знаю, что она охотно жертвовала собой и ни разу меня не упрекнула.